Я–твой

Большой зал Хогвартса в этот час напоминал растревоженный улей. Золотистый свет свечей, парящих под заколдованным потолком, отражал переменчивое октябрьское небо — серое, затянутое тяжелыми тучами, грозящими вот-вот пролиться холодным дождем. За столами стоял привычный гул: звон столовых приборов, смех, выкрики и шелест свежих выпусков «Ежедневного пророка».

Эван Розье сидел за столом Слизерина, прямой и неподвижный, словно статуя из дорогого бледного мрамора. Его светлые волосы были безупречно уложены, а на губах застыла привычная надменная усмешка. Он лениво ковырял вилкой в тарелке, слушая, как Барти Крауч-младший с упоением рассуждает о чистоте крови и о том, что скоро мир изменится до неузнаваемости. Эван изредка вставлял едкие, порой откровенно жестокие комментарии, заставляя младшекурсников, сидящих неподалеку, испуганно втягивать головы в плечи. Он был фанатиком, верным псом идеологии, которой его учили с колыбели. Холодным, грубым и совершенно недосягаемым.

На другом конце зала, за столом Гриффиндора, обстановка была куда более накаленной.

— Ты совсем лишилась рассудка, Лиззи? — Голос Сириуса Блэка прозвучал резче, чем обычно. — Это не просто глупость. Это предательство самой себя!

Лиззи Гретхем, невысокая девушка с вечно растрепанными волосами и глазами, в которых, казалось, всегда плясали солнечные зайчики, сжала кулаки. Она была душой компании, человеком, который не мог прожить и часа без объятий или легкого касания к плечу друга. Она была «солнечной батарейкой» Мародеров, их тихой гаванью. До тех пор, пока в ее жизни не появился Розье.

Их отношения начались странно — без громких признаний и красивых жестов. Это было молчаливое согласие, возникшее в пустых коридорах после отработок, взгляды, задерживающиеся друг на друге чуть дольше положенного, и, наконец, вечер в астрономической башне, когда Эван не оттолкнул ее, когда она, дрожа от холода, прижалась к его плечу. С тех пор между ними протянулась невидимая, но прочная нить.

— Сириус, прекрати, — тихо, но твердо ответила Лиззи. — Моя личная жизнь — это не тема для обсуждения на весь зал.

— Твоя личная жизнь — это приспешник Темного Лорда! — взорвался Джеймс Поттер, подавшись вперед. — Он ненавидит таких, как мы. Он ненавидит всё, за что мы стоим. Ты для него — либо трофей, либо способ позлить нас. Неужели ты не видишь, что он тебя сломает?

— Он меня не ломает, — Лиззи почувствовала, как к горлу подступает ком. — Вы судите по обложке. Вы всегда так делаете.

— Мы судим по его поступкам! — выкрикнул Сириус, привлекая внимание соседних столов. — Он подонок, Лиззи. И если ты выбираешь его, ты выбираешь тьму. Мы просто пытаемся спасти тебя от самой себя, потому что ты явно не думаешь головой!

Лиззи обвела друзей взглядом. Римус виновато отвел глаза, Питер испуганно замер. Они отдалялись. С каждым днем пропасть между ней и Мародерами становилась всё глубже. Они не понимали, что ей нужно было не их одобрение, а их тепло, которое теперь сменилось колючим холодом осуждения.

— Вы никогда не спрашивали моего мнения о том, что мне нужно, — прошептала она, вставая из-за стола. — Вы просто решили, что знаете лучше. Но мое решение... оно верное. Для меня.

Она развернулась, чувствуя, как внутри всё дрожит. Большой зал вдруг показался ей слишком огромным и враждебным. Тени в углах стали гуще, а Лиззи с детства панически боялась темноты и одиночества. Ей нужно было коснуться кого-то, почувствовать опору.

Ее взгляд метнулся к столу Слизерина. Эван сидел к ней боком. Он наверняка слышал каждое слово — у него был слух хищника. Он не оборачивался, сохраняя маску ледяного безразличия, но когда их глаза встретились на мгновение, Лиззи увидела нечто, скрытое от остальных. Его пальцы, лежащие на столешнице, едва заметно дрогнули, а затем он сделал короткий, почти неуловимый жест рукой — приглашение.

Это было секундное движение, но для Лиззи оно стало спасательным кругом. По ее груди разлилось странное, щемящее тепло.

Она пошла через зал. Шаги эхом отдавались в тишине, которая внезапно воцарилась между столами. Гриффиндорка, идущая к Слизеринцам — это было зрелище, достойное скандала.

Когда она подошла к Эвану, он даже не поднял головы, продолжая слушать Регулуса Блэка, который что-то негромко рассказывал Барти. Лиззи присела на скамью рядом с Розье. Слизеринцы, сидевшие напротив, замолчали. Барти Крауч вскинул брови, в его глазах читалось неприкрытое презрение, смешанное с любопытством. Регулус лишь вежливо и слегка отстраненно кивнул.

Лиззи почувствовала на себе десятки колючих взглядов. Атмосфера за этим столом была пропитана холодом и высокомерием. Ей стало не по себе — тени в ее воображении снова начали сгущаться. Машинально она потянулась к Эвану, как к единственному источнику света в этой пугающей тишине.

Она обхватила его правую руку обеими руками, прижимаясь к нему всем телом, и склонила голову на его плечо.

Эван замер. На мгновение показалось, что он сейчас оттолкнет ее, разразится какой-нибудь гадкой шуткой в своем стиле, напомнит о чистоте крови и о том, что гриффиндоркам не место за этим столом. Барти уже набрал в легкие воздуха, чтобы отпустить едкий комментарий.

Но произошло нечто невообразимое.

Хмурое, надменное лицо Эвана вдруг смягчилось. Ледяная маска не просто треснула — она осыпалась пеплом. Он глубоко вздохнул, и его свободная левая рука поднялась, чтобы лечь на голову Лиззи. Он медленно, почти нежно провел ладонью по ее волосам, поглаживая их, словно успокаивая напуганного ребенка.

— Продолжай, Регулус, — негромко произнес Эван, его голос больше не был колючим. — Я слушаю.

Регулус Блэк, который обычно славился своей выдержкой, на секунду запнулся. Он переглянулся с Барти. Крауч и вовсе выглядел так, будто увидел, как гигантский кальмар из Черного озера решил станцевать чечетку на поверхности воды.

— Э-э... да, — выдавил Регулус, глядя на то, как пальцы Эвана перебирают каштановые пряди Лиззи. — Так вот, мой отец считает, что новые указы Министерства...

Они пытались делать вид, что ничего не происходит, но их взгляды то и дело возвращались к этой паре. Эван Розье, человек, который вчера довел до слез первокурсницу просто ради забавы, сейчас выглядел абсолютно умиротворенным. Он не смотрел на Лиззи, он продолжал участвовать в беседе, сохраняя свой авторитет, но то, как он прижимал ее к себе, как его пальцы ласково касались ее виска, говорило громче любых слов.

Лиззи закрыла глаза, впитывая его тепло. Ей было плевать на шепотки за спиной, на ярость Джеймса и разочарование Сириуса. Здесь, рядом с этим грубым и сложным парнем, она нашла то, чего ей так не хватало — тишину, в которой ей не нужно было притворяться вечно радостной.

— Ты холодная, — не оборачиваясь, едва слышно прошептал Эван ей на ухо, пока Барти отвлекся на тарелку.

— Уже нет, — ответила она, еще крепче сжимая его руку.

Эван едва заметно усмехнулся. Его пальцы на ее затылке на мгновение сжались чуть сильнее, собственническим жестом, а затем снова вернулись к размеренным поглаживаниям.

В этот момент для всех присутствующих в Большом зале стало очевидно: правила игры изменились. Оказалось, что даже у самого угрюмого и фанатичного слизеринца есть своя слабость. И эта слабость — маленькая тактильная гриффиндорка, которая сумела растопить лед там, где все остальные видели лишь вечную мерзлоту.

Барти Крауч наконец не выдержал и хмыкнул, качая головой.

— Розье, ты расклеился, — в его голосе было больше изумления, чем издевки.

— Заткнись, Барти, — лениво отозвался Эван, не убирая руки от волос Лиззи. — И передай мне соус.

Лиззи улыбнулась, чувствуя, как страх перед темнотой и одиночеством окончательно отступает. У нее был ее «фонарик», и пусть он светил холодным светом для всего мира, для нее он был самым теплым на свете.