Темнота

– Знаешь, Гретхем, если бы кто-то сказал мне неделю назад, что я буду стоять здесь и выслушивать твои рассуждения о «внутреннем свете», я бы лично наложил на себя заклятие немоты.

Эван Розье сидел на подоконнике в заброшенном классе на пятом этаже, лениво вертя в руках свою палочку. Его светлые волосы казались почти серебряными в слабом свете луны, пробивающемся сквозь запыленное стекло. Он выглядел как обычно: безупречно отглаженная мантия, ледяной взгляд и аура высокомерия, которая заставляла первокурсников вжиматься в стены. Но было одно отличие.

Лиззи Гретхем сидела не просто рядом. Она сидела, привалившись плечом к его колену, и бесцеремонно использовала край его дорогой мантии, чтобы согреть свои вечно мерзнущие ладони.

– Тебе просто нравится ворчать, Эван, – Лиззи подняла на него глаза, в которых плясали озорные искорки. – Это часть твоего образа «ледяного принца». Если ты перестанешь язвить, мир, чего доброго, решит, что ты стал человеком, а тебе это явно не на руку.

Розье фыркнул, но не отодвинулся. Напротив, он едва заметно наклонился к ней, впитывая то самое тепло, которое раньше называл слабостью.

– Мой образ — это единственное, что удерживает Крауча от того, чтобы не превратить гостиную Слизерина в филиал дурдома. – Он на мгновение замялся, а затем его пальцы, словно против его воли, коснулись мягких волос Лиззи. – Кстати, о Барти. Он вчера имел неосторожность спросить, не собираюсь ли я выписать тебе пропуск в наши подземелья в качестве домашнего питомца.

Лиззи напряглась. Её пальцы сильнее сжали ткань его мантии.

– И что ты сделал?

– Я объяснил ему, что если он еще раз откроет рот в твоем присутствии, его язык проведет незабываемую неделю, приклеенным к нёбу, – буднично сообщил Эван. – Он, кажется, проникся. По крайней мере, когда ты проходила мимо нас в Большом зале, он так старательно изучал свой тыквенный сок, будто надеялся найти там философский камень.

Лиззи тихо рассмеялась. Этот смех был для Эвана самым странным звуком в Хогвартсе — он не был громким или вызывающим, он просто заполнял пространство вокруг неё, делая тени менее густыми.

– Ты ужасен, Розье. Затыкать рот лучшему другу из-за меня... Мародеры бы этого не оценили.

При упоминании Мародеров лицо Эвана мгновенно ожесточилось. Лед вернулся в его глаза, вытесняя мимолетную мягкость.

– Твои бывшие друзья — идиоты, Лиззи. Они думали, что ты принадлежишь им на правах талисмана. «Смотрите, какая у нас добрая и тактильная девочка, она делает нас лучше». Мерзость. Они не давали тебе выбора, потому что боялись, что, выбрав сама, ты выберешь не их.

Лиззи вздохнула и наконец сделала то, чего ей хотелось последние полчаса. Она обхватила его руку своими ладонями и прижалась щекой к его колену. Для человека, чья жизнь строилась на физическом контакте, последние дни были пыткой. Мародеры объявили ей бойкот, и привычный мир, наполненный объятиями Джеймса или дружескими тычками Сириуса, рухнул.

Эван был другим. Он был холодным камнем, о который можно было разбиться. Но сейчас, когда она чувствовала, как его мышцы постепенно расслабляются под её прикосновением, она понимала: этот камень — её единственная опора.

– Они не плохие, Эван, – прошептала она. – Они просто... привыкли, что я всегда рядом. Как домашний эльф или любимое кресло.

– Именно, – отрезал он. – А я не хочу, чтобы ты была креслом. Мне не нужно, чтобы ты меня «улучшала». Мне нужно, чтобы ты была рядом. Но только если ты сама этого хочешь.

Лиззи подняла голову. Расстояние между их лицами сократилось до нескольких дюймов. Она видела каждую трещинку на его губах, чувствовала запах морозного воздуха и дорогого табака, который всегда исходил от него.

– Я хочу, – твердо сказала она. – Даже если ты будешь продолжать шутить свои гадкие шутки и смотреть на всех так, будто они — грязь на твоих ботинках.

– Я буду, – пообещал Эван, и в углу его рта появилась та самая кривая ухмылка. – Но для тебя я могу сделать исключение. Например, я разрешу тебе трогать мои руки чаще, чем это положено по этикету чистокровных магов.

– О, какая щедрость! – Лиззи шутливо толкнула его в плечо. – Мистер Розье делает одолжение жалкой гриффиндорке.

– Не называй себя жалкой. – Его голос внезапно стал серьезным. Он перехватил её ладонь и поднес к своим губам, едва касаясь кончиков пальцев. – Ты — единственная, кто не побоялся заглянуть в темноту и не ослепнуть. Это делает тебя сильнее любого из них.

Лиззи почувствовала, как по телу прошла волна тепла. Это не было тем привычным, уютным теплом, которое она получала от друзей. Это было нечто острое, обжигающее, заставляющее сердце биться чаще.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила она, закрывая глаза и наслаждаясь моментом. – Что-нибудь, чего ты никому не рассказывал.

Эван молчал долго. Лиззи уже подумала, что он снова закроется в своей ледяной башне, но он заговорил — тихо, почти неразличимо.

– Когда я был маленьким, мой отец запирал меня в подвале нашего поместья. Там не было окон, только голые камни и сырость. Он говорил, что Розье должен уметь властвовать над своим страхом. Я проводил там часы, пытаясь нащупать хоть каплю света в своей голове.

Лиззи замерла. Она представила маленького Эвана — такого же бледного и гордого — в абсолютной темноте. Её сердце сжалось от боли, которую она почти физически ощутила.

– Вот почему ты так любишь темноту сейчас? – спросила она, не открывая глаз.

– Нет, – он горько усмехнулся. – Я ненавижу её. Но я научился делать вид, что она — моя часть. Так проще. Проще заставить других бояться того, чего боишься сам.

Лиззи резко выпрямилась и обняла его. Она обхватила его за шею, прижимаясь всем телом, пытаясь отдать ему всё то тепло, которое копила в себе годами. Эван вздрогнул. Его тело на мгновение стало жестким, как сталь, но затем он медленно, словно пробуя на вкус запретный плод, обнял её в ответ. Его руки легли на её талию, притягивая ближе, почти до боли.

– Ты теперь не один в этой темноте, Эван, – прошептала она ему в шею. – Я боюсь её до смерти, ты же знаешь. Но если мы будем там вдвоем... может, она не такая уж и страшная?

Розье уткнулся носом в её волосы, глубоко вдыхая запах ванили и библиотечной пыли.

– Ты сумасшедшая, Гретхем. Гриффиндорская безрассудная девчонка.

– Зато я твоя сумасшедшая девчонка.

– Моя, – согласился он, и это слово прозвуковшее как клятва.

Они просидели так долго. Время в заброшенном классе словно остановилось. Музыка с Бала, доносившаяся снизу, казалась шумом из другой реальности, которая больше не имела над ними власти.

В какой-то момент дверь класса скрипнула. Лиззи вздрогнула и попыталась отстраниться, но Эван удержал её, лишь слегка повернув голову к дверному проему. На пороге стоял Барти Крауч. Он выглядел взъерошенным, его галстук был развязан, а в руках он держал бутылку сливочного пива.

– О. – Барти замер, переводя взгляд с Эвана на Лиззи. – Я, кажется, прервал сеанс групповой терапии?

Эван не шелохнулся. Его взгляд стал таким холодным, что, казалось, воздух в комнате замерз.

– Барти. У тебя есть три секунды, чтобы исчезнуть. И еще пять, чтобы забыть дорогу к этому классу.

Крауч поднял руки в примирительном жесте, но на его губах играла привычная ехидная улыбка.

– Ладно-ладно, ледяной король. Я просто хотел сказать, что Блэк и Поттер рыщут по замку, как ищейки. Они в бешенстве, Эван. Если они найдут вас здесь...

– Пусть приходят, – перебил его Розье. – Я давно хотел проверить, насколько хорошо работает заклятие невидимого щита на практике.

Барти посмотрел на Лиззи, которая всё еще прижималась к Эвану, и его лицо на мгновение стало серьезным.

– Знаешь, Гретхем, я думал, ты просто очередная игрушка для него. Но смотреть на Эвана, который не пытается никого проклясть в первые пять минут разговора — это пугающее зрелище. Ты либо ведьма высшего разряда, либо у тебя совсем нет чувства самосохранения.

– Скорее второе, Барти, – улыбнулась Лиззи.

– Исчезни, Крауч, – повторил Эван, и в его голосе прорезались опасные нотки.

Барти салютовал бутылкой и скрылся за дверью, не забыв тихо прикрыть её за собой. Когда шаги в коридоре стихли, Эван снова повернулся к Лиззи. Он аккуратно взял её лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо на него.

– Он прав в одном. – Голос Розье был тихим, почти вкрадчивым. – Они не оставят тебя в покое. Завтра, когда мы выйдем на завтрак, они будут смотреть на тебя как на предательницу. Тебе будет больно, Лиззи. Очень больно. Ты уверена, что готова к этому?

Лиззи накрыла его руки своими. Она чувствовала легкую шероховатость его кожи, холод серебряного перстня на его пальце. Её сердце билось ровно и уверенно, вопреки тревоге, которая должна была её охватить.

– Эван, я всю жизнь жила ради их одобрения. Я боялась темноты, потому что боялась остаться одна. Но теперь я понимаю: одиночество — это когда вокруг куча людей, но никто не видит тебя настоящую. С тобой я не одна. Даже если весь Хогвартс отвернется.

Розье смотрел на неё долго, словно пытался запомнить каждую черточку её лица. Затем он медленно наклонился и коснулся своими губами её губ. Это не было похоже на те поцелуи, о которых писали в любовных романах. Это было столкновение льда и пламени — горькое, жадное и отчаянное. В этом жесте было всё: его презрение к миру и его странная, пугающая преданность ей.

Лиззи ответила на поцелуй, запуская пальцы в его волосы, притягивая его еще ближе. Она чувствовала его холод, который теперь казался ей самым желанным ощущением в мире. Ей нужно было это подтверждение — физическое, осязаемое. Без него она начинала растворяться в пространстве, терять границы собственного «я».

Когда они отстранились друг от друга, Эван прислонился лбом к её лбу.

– Завтра на уроке Трансфигурации я сяду с тобой, – сказал он. – Прямо перед носом у твоего Блэка.

– Он превратит твой учебник в крысу, – хихикнула Лиззи, хотя внутри всё сжалось от предвкушения скандала.

– Пусть пробует. Я превращу его самого в садового гнома. Ему пойдет — такой же шумный и бесполезный.

Они снова рассмеялись — вместе. Это был первый раз, когда Эван Розье смеялся не злорадно, а просто потому, что ему было хорошо. Это было почти физически больно — чувствовать, как рушатся стены, которые он строил годами.

– Пойдем. – Он спрыгнул с подоконника и протянул ей руку. – Уже поздно. Тебе нужно выспаться перед великим гриффиндорско-слизеринским противостоянием.

– Ты проводишь меня до башни? – Лиззи с надеждой посмотрела на него.

– Я провожу тебя до самого портрета Полной Дамы, – кивнул Эван. – И если она посмеет сказать что-то про мой галстук, я наложу на неё заклятие вечного молчания.

Они шли по темным коридорам Хогвартса, крепко держась за руки. Лиззи больше не вздрагивала от шорохов и не вглядывалась в тени. Она знала, что рядом с ней идет человек, который сам является частью этой ночи, и он никогда не даст ей упасть. Его рука была твердой и холодной, но для неё это была самая надежная опора.

Когда они подошли к коридору, ведущему к башне Гриффиндора, Эван остановился. Факелы здесь горели ярче, и он снова надел свою маску безразличия.

– Дальше я не пойду. Не хочу портить себе репутацию окончательно. – Он усмехнулся, но в его глазах всё еще светилось то самое странное тепло.

– Спасибо, Эван. – Лиззи поднялась на цыпочки и быстро поцеловала его в подбородок.

– Гретхем! – позвал он, когда она уже сделала несколько шагов к портрету.

Она обернулась.

– Не зажигай свет в спальне сегодня, – сказал он. – Попробуй просто дышать. Я буду знать, что ты справляешься.

Лиззи улыбнулась и кивнула.

Этой ночью в спальне девочек Гриффиндора было непривычно тихо. Лиззи лежала в своей постели, глядя на балдахин, и слушала тишину. Ей не было страшно. На её прикроватной тумбочке лежала черная мантия с серебряной вышивкой, которую Эван «случайно» забыл ей отдать. Она притянула её к себе, вдыхая аромат морозной свежести и дорогого одеколона.

Она знала, что завтра будет тяжело. Знала, что Джеймс будет смотреть на неё с разочарованием, а Сириус — с неприкрытой яростью. Знала, что девочки в спальне будут шептаться за её спиной. Но, засыпая, она чувствовала на своих губах вкус терпкого льда, и это было лучшее, что случалось с ней за все годы в замке.

Она больше не была «своим парнем» для Мародеров. Она больше не была удобным талисманом. Она была Лиззи Гретхем — девушкой, которая приручила ледяной шторм.

А в подземельях Слизерина Эван Розье сидел в кресле перед камином, глядя на зеленые угли, и впервые за долгое время не чувствовал привычного внутреннего холода. Он знал, что Барти будет издеваться, что отец пришлет гневное письмо, узнав о «недостойной связи», что школа будет гудеть как осиный улей. Но ему было плевать.

Потому что у него была Лиззи. Его маленькое, тактильное, невыносимо доброе пламя, которое он обещал себе никогда не гасить.

– Ну что, Розье, – раздался голос Барти из глубины комнаты. Крауч сидел на столе, болтая ногами. – Ты выглядишь так, будто только что проклял всю команду Гриффиндора по квиддичу. Или, по крайней мере, нашел способ отравить их овсянку.

– Заткнись, Барти, – лениво ответил Эван, не отрывая взгляда от огня. – Просто заткнись и иди спать.

– Как скажешь, босс. – Барти ухмыльнулся, спрыгивая на пол. – Но завтра на завтраке я чур сижу рядом с вами. Хочу видеть лицо Сириуса Блэка крупным планом. Это будет исторический момент.

– Только попробуй что-нибудь вякнуть в её адрес, Крауч. – Эван наконец посмотрел на друга, и в его глазах Барти увидел ту самую тьму, смешанную с чем-то новым и опасным.

– Понял. Молчу. Она — неприкосновенна. Как священный артефакт.

– Именно так.

Эван снова откинулся на спинку кресла. Глава его жизни под названием «одиночество» была закрыта. Впереди была неизвестность, полная политических интриг, меток на предплечье и грядущей войны, но теперь он точно знал: в этой тьме он больше никогда не будет один.

Он коснулся пальцами губ, всё еще чувствуя тепло Лиззи. Она сказала, что не боится темноты, если они будут в ней вдвоем. Что ж, Розье был готов стать самым страшным существом в этой темноте, лишь бы она продолжала так же доверчиво сжимать его руку.

Завтра мир Хогвартса содрогнется. Но сегодня... сегодня ледяной принц Слизерина просто позволил себе закрыть глаза и впервые за много лет уснуть без кошмаров о подвале поместья Розье. Свет Гриффиндора оказался на удивление приятным на вкус.