Уовлвлво

На кухне капал кран. Этот мерный, раздражающий звук впивался в виски, отсчитывая секунды их новой, изломанной реальности. Ноэль стоял у раковины, сжимая пальцами края столешницы так сильно, что костяшки побелели. В стакане, который он только что наполнил, дрожала вода — отражение его собственного внутреннего состояния.

Он должен был уйти. Должен был оставить Серафима там, в липком кошмаре совершенного преступления, позволить закону или призракам прошлого свершить правосудие. Но вместо этого Ноэль притащил его сюда, в это временное убежище, пропахшее пылью и старыми книгами.

– Ненавижу, – прошептал Ноэль одними губами, глядя на свое отражение в темном оконном стекле.

Но ненависть, прежде острая и холодная, как лезвие ножа, начала тупиться, превращаясь в тяжелую, вязкую усталость. Он вздохнул, взял поднос с лекарствами и вернулся в комнату.

Серафим не спал. Его бледное лицо в полумраке казалось гипсовой маской, и только лихорадочный блеск глаз выдавал в нем жизнь. Когда Ноэль вошел, Серафим попытался проследить за ним взглядом, но резкое движение отозвалось болью, и он поморщился.

– Выпей это, – Ноэль присел на край кровати, стараясь не смотреть Серафиму в глаза. – Жаропонижающее и обезболивающее. Тебя все еще трясет.

Серафим послушно приоткрыл рот, принимая таблетки. Его пальцы на мгновение коснулись ладони Ноэля — случайное, мимолетное движение, от которого Ноэль вздрогнул, но не отстранился.

– Спасибо, – голос Серафима был едва слышным, надтреснутым. – Ты не обязан был...

– Я знаю, что я обязан, а что нет, – перебил его Ноэль, поправляя одеяло. – Твоя благодарность мне не нужна. Она ничего не меняет.

– Я знаю, – повторил Серафим, и в этом смирении было что-то, что злило Ноэля больше всего.

Серафим, всегда такой решительный, холодный и контролирующий всё вокруг, сейчас выглядел разбитым. И эта его уязвимость вызывала у Ноэля странный отклик — глубоко запрятанную доброту, которую он так старался заглушить гневом.

Ноэль потянулся к тумбочке, чтобы взять влажное полотенце. Он осторожно приложил его ко лбу Серафима, стирая капли холодного пота.

– У тебя сильный жар, – констатировал Ноэль, его голос невольно смягчился. – Если к утру не спадет, придется искать врача, который не задает лишних вопросов.

– Не нужно врачей, – Серафим прикрыл глаза, наслаждаясь прохладой. – Просто... побудь здесь еще немного.

Ноэль хотел съязвить, хотел сказать, что у него есть дела поважнее, чем сидеть у постели убийцы, но слова застряли в горле. Он посмотрел на руки Серафима — тонкие, аристократичные пальцы, которые теперь казались такими хрупкими.

– Ты всегда был таким, – тихо произнес Ноэль, глядя куда-то в угол комнаты. – Решал за всех. Думал, что имеешь право распоряжаться жизнями. Лия... она ведь верила тебе.

Серафим вздрогнул при упоминании имени, но не открыл глаз.

– Я сделал то, что должен был, чтобы защитить то, что мне дорого, – прошептал он. – Мир слишком жесток для таких, как ты, Ноэль. Я просто убирал препятствия.

– Я не просил тебя об этом! – Ноэль резко встал, стул со скрипом отъехал назад. – Ты разрушил всё. Ты превратил мою жизнь в пепелище, а теперь улыбаешься, потому что я рядом? Это не любовь, Серафим. Это безумие.

– Возможно, – Серафим наконец посмотрел на него. В его взгляде не было прежнего холода, только бесконечная, выжигающая тоска. – Но это единственное безумие, которое удерживает меня на плаву. Без тебя... меня бы уже не было.

Ноэль замер. Он чувствовал, как его решимость тает. Он всегда был слишком добрым, слишком мягким для этого жестокого мира, и Серафим знал это. Он пользовался этой добротой, как щитом. И всё же, видя, как Серафим страдает, Ноэль не мог заставить себя уйти.

Он снова сел, на этот раз чуть ближе.

– Тебе нужно поесть, – сказал он уже без прежней злобы. – Я сварил бульон. Он еще теплый.

– Я не голоден, – Серафим попытался улыбнуться, но вышло лишь болезненное подобие гримасы.

– Это не обсуждается. Тебе нужны силы, если ты не хочешь сгнить в этой кровати.

Ноэль принес небольшую пиалу. Он начал кормить Серафима с ложечки, как ребенка. В комнате воцарилась странная, почти интимная тишина. Каждое движение Ноэля было осторожным, почти нежным, несмотря на все те слова ненависти, что он произнес ранее.

Серафим смотрел на него, не отрываясь. Для него этот момент был священным. Каждое прикосновение, каждый вдох Ноэля в этой комнате были для него искуплением, которого он не заслуживал, но которое жадно принимал.

– Почему ты так смотришь? – спросил Ноэль, отставляя пустую пиалу.

– Ты... ты всё еще пахнешь дождем, – тихо ответил Серафим. – Даже в этом аду.

Ноэль отвел взгляд, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

– Перестань, – попросил он. – Не делай вид, что всё может быть как раньше.

– Как раньше не будет, – согласился Серафим. – Будет по-другому. Мы... мы можем уехать. Далеко. Туда, где нас никто не знает.

– И ты думаешь, призраки не поедут за нами? – Ноэль горько усмехнулся. – Ты думаешь, я смогу забыть лицо Лии каждый раз, когда буду смотреть на тебя?

Серафим протянул руку и накрыл ладонь Ноэля своей. Его кожа была сухой и горячей.

– Я помогу тебе забыть, – пообещал он с пугающей решимостью. – Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Даже если для этого мне придется сжечь весь остальной мир.

Ноэль не выдернул руку. Он просто смотрел на их переплетенные пальцы — светлые и темные, невинные и запятнанные кровью.

– Ты неисправим, – вздохнул Ноэль. – Ты чудовище, Серафим.

– Твое чудовище, – эхом отозвался тот.

Ноэль поднялся, чтобы унести посуду, но на пороге обернулся.

– Спи, – сказал он. – Я буду в соседней комнате. Если станет хуже — позови.

– Ноэль? – окликнул его Серафим.

– Что еще?

– Спасибо. За то, что не оставил.

Ноэль ничего не ответил. Он вышел, плотно закрыв за собой дверь. Оказавшись в коридоре, он прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол, обхватив колени руками.

Его сердце билось неровно. Он ненавидел Серафима. Он презирал его. И всё же, когда он кормил его, когда поправлял ему одеяло, внутри него что-то предательски дрожало. Это была не та любовь, о которой пишут в книгах. Это была созависимость, глубокая и темная, как вода в том озере.

Он понимал, что завтра наступит новый день, полный страха и бегства. Полиция будет искать их, тени прошлого будут сгущаться в углах. Но сейчас, в этой тихой квартире, под звуки капающего крана, Ноэль осознавал одну простую и страшную вещь: он больше не может существовать отдельно от этого человека.

Серафим победил. Но в этой победе не было триумфа — только двое сломленных людей, пытающихся согреться у костра, который сами же и разожгли, сжигая свою прежнюю жизнь.

Ноэль закрыл глаза. Ему казалось, что он всё еще чувствует тепло руки Серафима на своей коже. И, вопреки здравому смыслу, это тепло приносило ему странное, горькое утешение.

– Завтра... – прошептал он в пустоту коридора. – Завтра мы решим.

А за дверью Серафим засыпал с улыбкой на губах. Ему не нужны были врачи или прощение. Ему нужен был только Ноэль. И Ноэль был здесь.

В его искаженном, больном мире это и было счастьем. Самым страшным и самым желанным счастьем, за которое он готов был заплатить любую цену. Даже если этой ценой была их общая погибель.