Бесконечность - не предел

Мастерская всё ещё хранила следы вчерашнего хаоса. Осколки калиброванных линз, обрывки медных проводов и вмятины на металлическом верстаке напоминали Вафле о том, что произошло, когда эфирный дух Пайнберри обрёл плоть. Её тело ныло, каждый шаг отзывался тупой болью в пояснице, а кожа под бежевой шерстью казалась неестественно чувствительной. Но в её глазах, скрытых за стёклами очков, горел не страх, а лихорадочный блеск.

Она больше не была просто инженером. Она была архитектором собственного падения.

Вафля работала всю ночь, игнорируя дрожь в пальцах. Новый робот — улучшенная версия «Робо-Вафли» — стоял перед ней. Внешне это был всё тот же милый прибор с головой медвежонка на тонких ножках, но внутри скрывалась обновлённая система сенсорных узлов. Вафля знала: каждый раз, когда Пайнберри будет касаться этого металла, её собственная нервная система будет вспыхивать электрическим разрядом. Она добровольно настраивала частоты так, чтобы грань между удовольствием и страданием окончательно стерлась.

Поправив маленькую косичку и натянув сапоги, Вафля взяла пульт. Её лицо сохраняло привычное весёлое выражение, но это была лишь маска. Внутри неё пустота заполнялась ожиданием новой порции экстремальных ощущений.

Дом Пайнберри встретил её ароматом клубники и свежей выпечки. Розовый медведь стоял на пороге, его полузакрытые глаза за линзами очков казались сонными, но в их глубине Вафля теперь видела ту самую тьму, которую пробудил в ней его призрачный двойник.

– О, Вафля! Ты пришла так скоро, – Пайнберри мягко улыбнулся, его румянец стал чуть ярче. – Я не ожидал, что ты так быстро починишь его.

– Я... я не могла оставить тебя без помощника, – голос Вафли слегка дрогнул, когда она протянула ему робота. – В этой модели более чувствительные датчики. Она будет реагировать на каждое твоё движение.

Пайнберри принял подарок, его пушистые лапы с подушечками-сердечками коснулись корпуса машины. Вафля судорожно вздохнула — через синхронизатор на её поясе прошел первый импульс тепла.

– Спасибо, милая. Это так любезно с твоей стороны, – он сделал шаг назад, приглашая её войти. – Может, выпьешь со мной чаю? Я как раз только что закончил ремонт и хотел бы немного отдохнуть.

– Конечно, я с удовольствием, – ответила она, хотя её сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

Внутри дом Пайнберри выглядел безупречно. Новый ремонт сделал комнаты ещё более уютными, почти приторными в своей чистоте. Пока чайник закипал на плите, издавая свист, Пайнберри расставлял на столе сладости.

– Бери всё, что захочешь, Вафля, – он пододвинул к ней тарелку с печеньем. – Ты выглядишь немного уставшей. Твои исследования, должно быть, отнимают много сил?

– Инженерия требует жертв, – она сделала глоток обжигающего чая, чувствуя, как тепло разливается по телу. – Иногда приходится отдавать всю себя проекту, чтобы увидеть результат.

– Я понимаю, – Пайнберри пристально посмотрел на неё, его ярко-розовые тени на веках подчеркивали странный, почти хищный блеск глаз. – Мой дух... он ведь был у тебя вчера? Надеюсь, он не слишком сильно напугал тебя? Он бывает... неуправляемым.

Вафля едва не поперхнулась. Он знал? Или это была случайная фраза? Она посмотрела на его спокойное лицо, на белые веснушки и мягкую шерсть. Трудно было поверить, что этот нежный медведь скрывает в себе такую агрессивную сущность.

– Он был... необычным опытом, – уклончиво ответила она, чувствуя, как низ живота начинает тянуть от одного воспоминания.

– Рад слышать. Пойдем, я покажу тебе, что я изменил в планировке, – он поднялся, жестом приглашая её следовать за собой.

Они прошли через гостиную и небольшую библиотеку, где Пайнберри хранил свои книги. Вафля едва слушала его объяснения о цвете обоев и выборе мебели. Её внимание было приковано к тому, как он двигался — плавно, почти по-кошачьи. Наконец, они дошли до двери в конце коридора.

– И вот, моя спальня, – тихо произнес он, открывая дверь.

Комната была залита мягким розовым светом. Вафля сделала шаг внутрь, рассматривая интерьер, но не успела она обернуться, как мир вокруг неё перевернулся.

Пайнберри резко, с неожиданной силой, прижал её к стене. Его руки, казавшиеся такими мягкими, стальными тисками зажали её запястья над головой. Очки Вафли едва не слетели, она испуганно вскрикнула, но крик застрял в горле, когда она почувствовала его тело.

Он прижался к ней всем весом. Его дыхание, пахнущее сладким чаем, обжигало её ухо. Вафля почувствовала, как снизу, сквозь слои шерсти и одежды, во что-то твердое уперлось её бедро. У Пайнберри был явный, агрессивный эректус.

– Знаешь, Вафля, – прошептал он, и его голос больше не был мягким. В нём звучали низкие, рычащие нотки. – Твои игрушки делают меня... очень нетерпеливым.

Одним резким движением он сорвал с неё штаны. Вафля не успела даже осознать происходящее, как её подхватили на руки и грубо бросили на кровать. Пружины жалобно скрипнули.

– Пайнберри, подожди... – попыталась сказать она, но он уже избавлялся от собственной одежды.

Его взгляд был затуманен, полузакрытые глаза теперь выражали первобытную жажду. В этот момент Вафля поняла: перед ней не просто розовый медведь. Перед ней был тот самый дух, обретший плоть в своём хозяине. Агрессия, которую Пайнберри подавлял в повседневной жизни, вырвалась наружу, и она была её единственной целью.

Он навалился на неё, разводя её лапы в стороны. Без долгих прелюдий, без нежности, он вошел в неё одним мощным толчком.

Вафля выгнулась дугой, впиваясь когтями в простыни. Боль смешалась с электрическим разрядом от сенсоров, которые всё ещё были на ней. Система обратной связи сошла с ума, посылая в её мозг сигналы перегрузки. Это было слишком много, слишком ярко, слишком больно — и именно этого она жаждала в своих самых темных мыслях.

– Ты ведь этого хотела, инженер? – прорычал Пайнберри, начиная двигаться.

Он наращивал темп с пугающей скоростью. Каждый его толчок отзывался в теле Вафли вспышкой сверхновой. Она видела, как его розовый хвост-сердечко дрожит от напряжения, как белые отметины на его ушах мелькают перед её глазами. Он не был ласковым любовником; он был захватчиком, который брал то, что, по его мнению, принадлежало ему по праву.

Вафля чувствовала, как её сознание начинает плыть. Научные амбиции, чертежи, логика — всё это сгорало в пламени физического экстаза, граничащего с пыткой. Она была лишь объектом, приемником его ярости и страсти.

Когда Пайнберри достиг пика, он издал утробный звук, содрогаясь всем телом. Вафля зажмурилась, чувствуя, как горячая волна заполняет её изнутри, а сенсоры на её теле издают едва слышный писк от перенапряжения.

Но он не остановился.

Несмотря на то, что он кончил, Пайнберри продолжал двигаться. Его движения стали ещё более жесткими, механическими, словно он сам превратился в одного из роботов Вафли, запрограммированного на бесконечное действие.

– Еще... – хрипела Вафля, уже не понимая, просит она о прекращении или о продолжении.

Её тело было на грани истощения. Косичка растрепалась, очки валялись где-то на полу, а желтоватые лапы бессильно раскинулись по кровати. Она была полностью сломлена, подчинена этой скрытой силе, которая жила в самом тихом жителе их мира.

Наконец, спустя бесконечно долгие минуты, Пайнберри замер. Он тяжело дышал, его лоб упирался в её плечо. Медленно, он отстранился, встал с кровати и начал одеваться, не глядя на неё. Его лицо снова приняло спокойное, почти отрешенное выражение, словно буря, бушевавшая минуту назад, была лишь сном.

– Я устал, – коротко бросил он, поправляя очки. – Посплю внизу на диване. Можешь оставаться здесь, если хочешь.

Он вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

Вафля осталась лежать в тишине. Мастерская, роботы, её прошлая жизнь — всё это казалось теперь бесконечно далеким. Она чувствовала себя пустой оболочкой, но в этой пустоте уже начинало зарождаться новое желание. Жажда повторения.

Она знала, что завтра она вернется в свою разгромленную мастерскую. Она знала, что создаст ещё более совершенную модель, которая позволит ей чувствовать Пайнберри ещё острее, ещё болезненнее. Она была зависима. Она была побеждена. И, закрывая глаза, Вафля впервые за долгое время по-настоящему улыбнулась, осознавая, что её эксперимент удался — она нашла способ окончательно потерять себя.