почему не я

Воздух на кухне был густым и теплым, пропитанным ароматом кимчитигэ, который Чонгук готовил с самого утра. Каждый кусочек тофу, каждая щепотка специй были добавлены с мыслью о Тэхёне. Он представлял, как альфа вернется после очередной ночной вылазки, усталый и хмурый, и как этот суп, его любимый, согреет его не только снаружи, но и изнутри. Глупая, наивная омежья мечта. Но Чонгук цеплялся за нее, как утопающий за соломинку.

Он любил Тэхёна. Любил до боли в груди, до дрожи в кончиках пальцев, до желания раствориться в его резком, терпком запахе сандала и горького шоколада. Любил вопреки всему: вопреки холодным взглядам, брошенным в его сторону, вопреки едким замечаниям, вопреки тому, что альфа никогда не называл его по имени, обходясь презрительным «эй, ты». Любил, потому что однажды, очень давно, Тэхён улыбнулся ему – не насмешливо, не зло, а по-настоящему, и этот осколок света Чонгук бережно хранил в своем сердце, пытаясь отогреть им вечную мерзлоту их отношений.

Хлопнула входная дверь. Чонгук вздрогнул, едва не выронив половник. Сердце забилось чаще, словно испуганная птица в клетке. Он здесь. Тэхён дома.

Омега быстро выключил плиту, поправил съехавший ворот домашней футболки и вытер руки о полотенце. Он вышел в коридор, готовый встретить своего альфу с самой теплой и нежной улыбкой, на которую был способен.

– Тэ, ты вернулся! Я приготовил…

Но слова застряли в горле. Тэхён был не один. Он, как обычно, не разуваясь, прошел в гостиную, и его взгляд хищно и жадно был прикован к хрупкой фигуре, следовавшей за ним. Пак Чимин.

Чимин, другой омега, живущий в их доме, выглядел взволнованно и неловко. Его нежный аромат персиков и ванили, который обычно окутывал все пространство мягким облаком, сейчас был почти незаметен, подавленный тяжелым, доминирующим запахом Тэхёна.

– Я же сказал тебе не называть меня так, – лениво бросил Тэхён через плечо, даже не взглянув на Чонгука. Все его внимание было поглощено Чимином. – Иди сюда, Чимин-а. Я хочу тебе кое-что показать.

Он схватил Чимина за запястье, притягивая к себе. Тот пискнул, пытаясь высвободиться, но хватка альфы была железной.

– Тэхён, пожалуйста, не надо, – прошептал Чимин, его глаза испуганно забегали по комнате. – Мне… мне нужно идти.

– Куда тебе нужно? – усмехнулся Тэхён, его голос стал ниже, бархатнее, но от этого бархата по коже Чонгука пробежали мурашки страха. – К Юнги? Думаешь, он ждет тебя? Ты ему не нужен, малыш. А вот ты мне – очень.

Чонгук стоял в дверях гостиной, превратившись в соляной столп. Сцена, разыгрывающаяся перед ним, была до боли знакомой. Тэхён, одержимый Чимином. Чимин, отчаянно пытающийся убежать и найти своего собственного альфу. А он, Чонгук, – лишь ненужный свидетель, тень в собственном доме. Запах кимчитигэ, казавшийся таким уютным и домашним всего пять минут назад, теперь вызывал тошноту. Его жест любви, его маленькая надежда, снова были растоптаны.

– Тэхён, отпусти, мне больно! – голос Чимина дрогнул.

– Я буду нежен, – прорычал Тэхён, наклоняясь к шее омеги, чтобы вдохнуть его аромат.

И в этот момент дверь снова открылась. Тихо, почти беззвучно. На пороге стоял Мин Юнги.

Если Тэхён был бурей, сметающей все на своем пути, то Юнги был ледником. Медленным, холодным и неотвратимым. Его запах – крепкий черный кофе и морозная мята – мгновенно заморозил разгоряченный воздух в комнате. Он не сказал ни слова, лишь обвел всех присутствующих тяжелым, пронизывающим взглядом своих темных глаз.

Взгляд остановился на руке Тэхёна, сжимающей запястье Чимина. Затем он скользнул к лицу Чимина, искаженному страхом и мольбой. И, наконец, он наткнулся на Чонгука.

На долю секунды, которая показалась Чонгуку вечностью, их взгляды встретились. В глазах Юнги не было ни тепла, ни жалости. В них плескалась такая же холодная ярость, как и у Тэхёна, но направлена она была в другую сторону. И в этой ярости Чонгук увидел отражение собственной боли. Это было так странно и пугающе, что он невольно отступил на шаг назад, споткнувшись о порог.

– Какая жалкая сцена, – ровным, лишенным эмоций голосом произнес Юнги, нарушая тишину.

Тэхён медленно выпрямился, нехотя отпуская Чимина. Тот тут же отскочил в сторону, словно ошпаренный, и инстинктивно шагнул ближе к Юнги, ища защиты.

– А ты чего тут забыл, хён? – Тэхён оскалился, его запах стал еще агрессивнее. – Пришел подобрать то, что мне не нужно?

Это было жестоко. И это было про Чимина. Но взгляд Юнги все еще был прикован к Чонгуку. Он видел, как побледнел омега, как дрогнули его губы. Он видел, как в его больших, оленьих глазах блеснули непролитые слезы. И это зрелище заставило лед в его груди треснуть, выпуская наружу раскаленную лаву гнева.

– Я пришел за тем, что принадлежит мне, – все так же тихо ответил Юнги. Но в этой тишине звенела сталь.

Чимин затаил дыхание, его лицо озарилось надеждой. Он думал, что эти слова – для него. Он сделал еще один крошечный шаг к Юнги.

– Юнги… – прошептал он.

Но Юнги даже не повернул головы. Он сделал шаг вперед, входя в гостиную. Прошел мимо Тэхёна, который напрягся, готовый к драке. Прошел мимо застывшего в надежде Чимина. И остановился прямо перед Чонгуком.

Между ними было не больше метра, но казалось, что это целая пропасть. Чонгук не мог дышать. Запах кофе и мяты окутал его, пробираясь под кожу, заставляя кровь стынуть в жилах. Он никогда не был так близко к Юнги. Этот альфа всегда держался особняком, его репутация жестокого и бесчувственного человека шла впереди него. Чонгук его боялся. Боялся почти так же сильно, как любил Тэхёна.

– А ты, – Юнги говорил тихо, так, что слышать его мог только Чонгук, – до каких пор собираешься позволять вытирать об себя ноги?

Вопрос ударил наотмашь, хлестче любой пощечины. Чонгук вскинул на него глаза, полные обиды и недоумения. Что он себе позволяет?

– Это… это не твое дело, – прошептал он, едва ворочая языком.

Уголок губ Юнги дернулся в подобии усмешки.

– Верно. Не мое. Но смотреть на это тошно.

С этими словами он развернулся и направился к выходу. Чимин, чье лицо теперь выражало полное крушение всех надежд, бросился за ним.

– Юнги, подожди! Поговори со мной!

– Нам не о чем говорить, Чимин, – бросил альфа, не оборачиваясь. – Иди к Тэхёну. Он тебя так хочет.

Это было последней каплей. Чимин замер, и по его щеке скатилась слеза. Тэхён, который с яростью наблюдал за всей этой сценой, рванул к нему.

– Слышал? Он сам тебя отдал мне! – прорычал он, снова хватая Чимина и утаскивая его вглубь дома, в сторону своей комнаты.

– Нет! Пусти! Юнги! – крик Чимина был полон отчаяния, но Юнги уже вышел, и входная дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком.

А Чонгук остался один. В пустой гостиной, где все еще витали призрачные ароматы чужих желаний и чужой боли. Из-за закрытой двери комнаты Тэхёна доносились приглушенные звуки борьбы и плач Чимина. А в ушах Чонгука все еще звучал холодный голос Юнги: «До каких пор ты собираешься позволять вытирать об себя ноги?»

Он медленно побрел обратно на кухню. Суп в кастрюле остыл. Точно так же, как и его сердце. Он взял половник и механически зачерпнул ароматную жидкость, выливая ее в раковину. Кусок за куском, он отправлял в мусорное ведро то, во что вложил столько любви и надежды. Это было символично. Он избавлялся от улик своего собственного унижения.

Когда последняя капля бульона исчезла в сливе, Чонгук без сил опустился на пол, прислонившись спиной к кухонному шкафчику. Слезы, которые он так долго сдерживал, наконец хлынули из глаз. Он плакал тихо, беззвучно, сотрясаясь всем телом. Плакал от боли, от унижения, от безысходности своего положения. Он любил Тэхёна. Тэхён любил Чимина. Чимин любил Юнги. А Юнги… Юнги, казалось, не любил никого. Он просто наблюдал за этим клубком страданий с холодным презрением.

Но его слова… Почему они так задели? Почему именно вопрос этого ледяного альфы заставил его почувствовать себя еще более ничтожным?

Прошло, наверное, около часа. Плач Чимина затих. В доме воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Чонгук все так же сидел на полу, опустошенный и замерзший. Он не слышал, как снова открылась входная дверь. Он понял, что не один, только когда резкий запах кофе и мяты снова ударил в нос.

Он вскинул голову. Юнги стоял в дверях кухни и смотрел на него. Его лицо было как всегда непроницаемым, но взгляд… во взгляде было что-то новое. Что-то, чего Чонгук не мог расшифровать.

– Все еще здесь сидишь? – голос Юнги был ровным, но в нем не было прежней язвительности.

Чонгук молча уставился на него, пытаясь унять дрожь. Он чувствовал себя пойманным с поличным, застигнутым врасплох в момент своей самой большой слабости. Он попытался встать, но ноги не слушались.

Юнги тяжело вздохнул и вошел на кухню. Он оглядел пустую кастрюлю, раковину, мусорное ведро. Его ноздри дрогнули.

– Кимчитигэ? – спросил он.

Чонгук лишь слабо кивнул.

Альфа подошел к плите, снял крышку с пустой кастрюли, заглянул внутрь. Затем его взгляд упал на маленькую пиалу на столешнице, которую Чонгук наполнил для себя, но так и не притронулся. Суп в ней тоже давно остыл.

Не говоря ни слова, Юнги взял пиалу и ложку. Он не стал ее греть. Просто сел за стол, напротив того места, где на полу скорчился Чонгук, и начал есть. Медленно, методично, ложка за ложкой.

Чонгук наблюдал за ним, широко раскрыв глаза. Что он делает? Зачем? Это какая-то новая форма издевательства?

– Он… он холодный, – выдавил из себя омега.

– Я знаю, – не поднимая головы, ответил Юнги. Он доел все до последней капли, поставил пустую пиалу на стол и только тогда снова посмотрел на Чонгука. – Вкусно. Зря ты его вылил.

Чонгук не знал, что ответить. Он просто смотрел на этого странного, жестокого альфу, который только что съел его остывший, отвергнутый суп.

– Зачем… зачем вы вернулись? – наконец спросил он шепотом.

Юнги откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его взгляд стал жестче.

– Потому что я забыл кое-что спросить.

– Что?

– Ты действительно настолько себя не ценишь? – вкрадчиво поинтересовался он. – Тебе нравится быть его личной боксерской грушей? Наблюдать, как он унижается перед другим омегой, который, в свою очередь, бегает за мной? Тебе доставляет удовольствие эта роль вечно страдающего мученика?

Каждое слово было как удар хлыста. Чонгук съежился.

– Вы ничего не понимаете… Я его люблю…

– Любишь? – Юнги усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. – Ты называешь любовью это рабское преклонение? Эту мазохистскую одержимость? Чонгук, открой глаза. Он тебя не видит. Для него ты – предмет мебели. Удобный, всегда на месте, но абсолютно безликий. Он вытирает об тебя ноги, а ты ему за это готовишь его любимый суп. Это не любовь. Это болезнь.

– Прекратите! – крикнул Чонгук, и в его голосе впервые за долгое время прорезались злые нотки. – Вы не имеете права! Вы такой же, как он! Такой же жестокий!

– Да, я жестокий, – спокойно согласился Юнги, и от этого спокойствия Чонгуку стало еще страшнее. – Но я, в отличие от него, не лгу. Ни себе, ни другим. Я вижу то, что есть. А я вижу омегу с огромным, добрым сердцем, который раз за разом отдает это сердце тому, кто швыряет его в грязь. И знаешь, что самое отвратительное? Мне хочется подобрать это сердце. Не для того, чтобы утешить. А для того, чтобы показать ему, как оно может биться для кого-то другого.

Он встал. Подошел к Чонгуку и присел перед ним на корточки, заглядывая прямо в заплаканные глаза. Его запах, такой холодный и резкий, теперь не пугал, а странным образом отрезвлял.

– Он никогда не полюбит тебя, Чонгук, – тихо, но твердо произнес Юнги. – Никогда. Чем раньше ты это поймешь, тем меньше от тебя останется осколков, которые потом придется собирать.

– А вам-то что до этого? – с вызовом спросил омега, хотя его сердце колотилось где-то в горле.

Юнги на мгновение замолчал. Его взгляд скользнул по лицу Чонгука, задержался на дрожащих губах, на влажных ресницах. В глубине его темных глаз на долю секунды промелькнуло что-то… что-то похожее на боль.

– А мне просто надоело смотреть, как самый яркий свет в этом проклятом доме тухнет из-за того, кто не стоит и ногтя на его мизинце, – его голос был почти шепотом, но каждое слово впечатывалось в сознание Чонгука.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся щеки омеги, стирая большим пальцем мокрую дорожку от слезы. Его пальцы были холодными, но это прикосновение обожгло Чонгука, как огнем. Он вздрогнул и отшатнулся, но Юнги не убрал руку. Наоборот, его хватка стала чуть крепче, не давая отстраниться.

– Боишься меня? – спросил он.

– Да, – честно выдохнул Чонгук.

– Правильно делаешь, – кивнул Юнги. – Меня стоит бояться. Но, может быть, пришло время начать бояться не того, кто говорит тебе горькую правду, а того, кто кормит тебя сладкой ложью и безразличием?

В коридоре послышались шаги. Дверь в комнату Тэхёна открылась.

Юнги медленно поднялся на ноги, убирая руку от лица Чонгука. Он снова превратился в ледяную статую.

На пороге кухни появился Тэхён. Растрепанный, злой. Его запах сандала был смешан с чужим, сладким ароматом персиков и соленых слез. Он увидел Юнги, потом перевел взгляд на сидящего на полу Чонгука. На его лице отразилось презрение.

– О, так ты переключился на него? – ядовито бросил Тэхён, обращаясь к Юнги. – Беру свои слова обратно. Ты подбираешь не то, что мне не нужно. Ты подбираешь мусор.

Чонгук замер, ожидая удара. Но удар пришелся не по нему.

Юнги даже не удостоил Тэхёна взглядом. Он смотрел на Чонгука. Смотрел так, будто никого больше в этой комнате не было.

– Запомни, Чонгук, – его голос был тихим, но перекрывал гул в ушах омеги. – Даже самый красивый алмаз, если его постоянно топтать в грязи, будет выглядеть как обычный камень. Но стоит его поднять и отмыть…

Он сделал паузу, а затем, бросив на Тэхёна быстрый, уничтожающий взгляд, закончил:

– …он снова начнет сиять. Ярче, чем все фальшивые звезды вокруг.

С этими словами Мин Юнги развернулся и вышел из дома, во второй раз за этот вечер.

Тэхён что-то злобно прорычал ему вслед, а потом пнул ногой стул, на котором сидел Юнги. Стул с грохотом упал.

– Ненавижу, – прошипел он, глядя на Чонгука с такой яростью, будто это он был виноват во всех его бедах. – Из-за вас всех одни проблемы!

Он развернулся и ушел, хлопнув дверью своей комнаты так, что стены содрогнулись.

А Чонгук остался сидеть на холодном полу кухни. В ушах все еще звучал голос Юнги. И впервые за очень долгое время он думал не о Тэхёне. Он думал о холодных пальцах на своей щеке, о запахе кофе и мяты, и о странных, жестоких словах, которые почему-то дарили не боль, а крошечную, призрачную надежду. Надежду на то, что однажды он и правда сможет снова засиять. Даже если для этого придется позволить другому жестокому альфе подобрать его, разбитого, из грязи.