Эстелла твоей души

Замок Хогвартс в середине ноября напоминал промокшее чудовище, затаившееся среди серых туманов. В подземельях Слизерина сырость ощущалась особенно остро: она просачивалась сквозь камни, оседая каплями на холодных стенах коридоров. Факелы в нишах горели неровным, синеватым пламенем, едва разгоняя густой полумрак, который, казалось, имел собственную волю.

Шарлотта Бёрк торопливо шла в сторону библиотеки, прижимая к груди охапку пергаментов. Её мысли были заняты предстоящим эссе по Древним рунам, когда из-за угла, прямо ей навстречу, вылетел Барти Крауч-младший. Столкновение было неизбежным. Пергаменты разлетелись белыми птицами по грязному полу, а Шарлотта едва удержалась на ногах, ухватившись за холодный выступ стены.

– Смотри, куда прешь, Бёрк! – Барти, не теряя своего привычного наглого вида, даже не подумал помочь ей собрать бумаги. – Или ты настолько ослепла от любви к своему гриффиндорскому идолу, что перестала замечать препятствия?

Шарлотта вспыхнула, чувствуя, как гнев приливает к щекам. Она опустилась на колени, пытаясь спасти эссе по Чарам от расплывающихся по полу лужиц.

– Заткнись, Барти. Твои шутки с каждым годом становятся всё тупее. Как и ты сам.

Крауч присел рядом на корточки, подцепляя один из листков кончиком своей палочки. Его глаза, обычно искрящиеся безумным, почти лихорадочным весельем, на мгновение стали серьезными, подернувшись пеленой воспоминаний.

– А помнишь, как в семь лет ты плакала в саду нашего поместья, потому что я сломал твою любимую куклу? – Он усмехнулся, но в голосе не было прежней язвительности. – Ты тогда обещала, что никогда больше не заговоришь со мной.

– Лучшее обещание в моей жизни, – отрезала Шарлотта, резким движением выхватывая пергамент из-под его палочки. – Жаль, что в Хогвартсе его трудно сдержать, учитывая, что ты вечно путаешься под ногами.

– Ты изменилась, Лотти, – Барти поднялся, небрежно отряхивая дорогую мантию. – Стала холоднее. Наверное, общество младшей Блэк так влияет. Но за этим льдом всё та же девчонка, которая боится темноты и собственного отца.

Он ушел, не дожидаясь ответа, насвистывая какой-то легкомысленный мотив. Шарлотта смотрела ему в спину, чувствуя странную пустоту. Она вспоминала их общее детство: балы в Министерстве, где они прятались под фуршетными столами, скучные чистокровные обеды и ту самую куклу. Барти тогда не просто сломал её — он искренне пытался «оживить» игрушку с помощью отцовской палочки, веря, что магия способна исправить всё. Тогда он еще не был тем безумным шутом, каким казался сейчас. Или, возможно, он всегда им был, а она просто не хотела замечать трещин в его сознании.

***

Эстелла Элладора Блэк тем временем находилась в самом дальнем углу школьной библиотеки. Это место было её убежищем, территорией, где правила Беллатрисы и ожидания родителей отступали перед лицом древних фолиантов. Перед ней лежал «Реестр чистокровных семейств Британии: утраченные ветви». Тяжелый том в кожаном переплете пах кожей и вековой пылью.

Её пальцы, тонкие и бледные, медленно скользили по пожелтевшим страницам. Эстелла искала не просто имена, а закономерности. И она нашла то, что заставило её сердце пропустить удар.

В 1890 году из рода Блэк была выжжена Элладора — не та знаменитая тетка, что вешала головы эльфов, а её полная тезка из боковой ветви. Причина: «Симпатии к магловскому искусству и отказ от участия в ритуалах крови». Но самое странное было не это. Рядом с выжженным пятном на гобелене, зарисованном в книге, кто-то крошечными буквами приписал на латыни: «Vindicta in sanguine manet» — Месть остается в крови.

– Ищете подтверждение своим страхам, мисс Блэк?

Голос профессора истории магии прозвучал прямо над её ухом. Эстелла вздрогнула, но воспитание Беллы взяло верх: ни один мускул на её лице не дрогнул. Она не позволила себе обернуться слишком резко, лишь медленно подняла взгляд. Профессор стоял, прислонившись к книжному стеллажу, и его лицо в полумраке казалось маской из серого пергамента.

– Я ищу истину, профессор. Моя семья любит стирать то, что ей не нравится. Слишком много пустых пятен на нашем древе.

Грей подошел ближе, его взгляд упал на открытую страницу. В его глазах отразилось нечто, похожее на сочувствие, смешанное с горечью.

– Та Элладора была слишком живой для этого склепа, который вы называете семьей, – сказал он, и его интонация стала жуткой, почти мстительной. – Она видела красоту там, где ваши предки видели только грязь. И когда они лишили её имени, она лишила их покоя. Вы ведь чувствуете это, Эстелла? Тяжесть второго имени? Оно не было дано вам для красоты. Это метка. Напоминание о долге, который не был выплачен.

– О каком долге вы говорите? – Эстелла выпрямилась, её серые блэковские глаза сверкнули сталью. Маска равнодушия сидела идеально, но внутри всё дрожало.

Грей наклонился к ней, обдав запахом сандала и чего-то горького, напоминающего полынь.

– О жизни за жизнь. О крови за кровь. Ваша мать думает, что Круциатус — это метод воспитания, а Беллатриса — что строгость сделает вас великой. Но настоящая боль придет не от палочки, а от осознания того, что вы — лишь сосуд для чужой ненависти. Элладора вернется, мисс Блэк. И она заберет своё через вас.

Он резко развернулся и исчез в лабиринте полок, прежде чем Эстелла успела задать следующий вопрос. Её руки дрожали. Она захлопнула книгу так громко, что звук эхом разнесся под сводами библиотеки. Это было слишком. Слишком много тайн для одной четырнадцатилетней девочки, которую учили только ненавидеть и подчиняться.

***

На выходе из библиотеки Эстелла едва не столкнулась с Джеймсом Поттером. Он стоял, прислонившись к стене, и, судя по всему, поджидал Сириуса. Увидев младшую Блэк, он расплылся в своей фирменной, слегка самоуверенной улыбке.

– О, мисс «Ледяное совершенство», – Джеймс шутливо поклонился, поправляя очки. – Ты всё еще носишь этот дементорский взгляд? Осторожно, Стелла, если улыбнешься, мир может не выдержать такого потрясения и просто рухнуть.

Эстелла остановилась, окинув его взглядом, полным такого глубокого презрения, что любой другой на месте Поттера уже бы ретировался. Но Джеймс был непробиваем.

– Твои шутки так же утомительны, как и твое присутствие, Поттер, – холодно произнесла она. – Отойди с дороги.

– Знаешь, Сириус говорит, что глубоко внутри ты всё та же девчонка, которая любила леденцы со вкусом лимона, – он сделал шаг к ней, понизив голос. – Почему бы тебе не бросить этот маскарад? Слизерин — это просто камни, а не приговор.

– Для тебя всё кажется игрой, Джеймс, – Эстелла посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде он на мгновение увидел не лед, а бесконечную, древнюю усталость. – Но я не играю. Я живу в реальности, где за ошибки платят кровью. Передай своему другу, что его попытки «спасти» меня выглядят жалко.

Она обошла его, не оглядываясь. Джеймс проводил её взглядом, и улыбка медленно сползла с его лица. В этой девочке было что-то, что пугало даже его — абсолютная готовность к саморазрушению ради верности идеалам, которые она, возможно, даже не выбирала.

***

Вечер в спальне девочек Слизерина был необычайно спокойным. Это было редкое время, когда маски можно было отложить в сторону. Шарлотта, Пандора Розье и Эстелла расположились на широкой кровати, окруженные мягкими подушками и коробками с шоколадными лягушками. Пандора, в отличие от своего холодного брата, была воплощением мечтательности. Она увлеченно рассказывала о новом виде невидимых существ.

– Честное слово, Регулус почти поверил мне! – смеялась Пандора, теребя прядь своих светлых волос. – У него был такой вид, будто он пытается вычислить траекторию полета носка в уме. Он такой забавный, когда хмурится.

– Регги слишком серьезен для своего возраста, – заметила Шарлотта, лениво перебирая карточки от шоколадок. – Ему бы побольше общаться с Сириусом, а не с этими занудами из дуэльного клуба. Хотя, после того как Сириус окончательно перестал пытаться заговорить со Стеллой в коридорах, всё стало еще мрачнее.

При упоминании Сириуса в комнате на мгновение повисла тяжелая тишина. Эстелла, сидевшая в углу кровати с книгой, даже не подняла головы, но её пальцы сильнее впились в переплет.

– Сириус наконец-то понял, что у него нет сестры, – бесцветным голосом бросила она. – Это облегчает жизнь нам обоим. Он выбрал свою семью, я — свою.

В дверь негромко постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату проскользнул Эван Розье. Он выглядел расслабленным, его галстук был развязан, а в руках он держал несколько бутылок сливочного пива.

– Дамы, вы не против мужской компании? – Он без приглашения устроился в ногах кровати Эстеллы. – Барти в гостиной пытается доказать первокурсникам, что может превратить воду в огневиски. Боюсь, скоро там что-нибудь взлетит на воздух.

– Мы как раз обсуждали твоего друга Крауча, – Пандора кинула в брата фантиком, который он поймал на лету с кошачьей грацией. – Он сегодня опять задирал Шарлотту. Эван, скажи ему, чтобы он перестал вести себя как тролль.

Эван мельком взглянул на притихшую Бёрк и усмехнулся, в его глазах блеснул холодный расчетливый огонек.

– Барти просто не знает, как выражать симпатию, не используя при этом оскорбления. Семейная черта, знаешь ли. Его отец разговаривает так же, только без тени юмора.

Он повернулся к Эстелле, которая продолжала делать вид, что увлечена чтением, хотя не перевернула ни одной страницы за последние десять минут.

– Tu as l'air si sérieuse, ma petite étoile, – негромко произнес он на безупречном французском, зная, что это всегда привлекает её внимание. – Qu'est-ce qui te tracasse?

Эстелла медленно закрыла книгу и посмотрела на него. Французский был языком их детства, языком закрытых приемов и секретов, которые не должны были слышать слуги или посторонние.

– Rien de spécial, Evan, – ответила она, и её голос едва заметно смягчился. – Juste des ombres du passé. В библиотеке сегодня было слишком душно.

– Les ombres ne peuvent pas te blesser si tu refuses de les voir, – он подался ближе, его взгляд стал изучающим, почти проникающим под кожу. – D'ailleurs, j'ai décidé de t'appeler «Étoile Noire». C'est parfait pour toi. Froide, lointaine, mais tellement brillante.

– Étoile Noire? – Эстелла приподняла бровь, и на её губах появилась едва заметная, почти призрачная тень улыбки. – Звучит как название какого-нибудь опасного артефакта, который хранят в отделе тайн.

– Ты и есть опасный артефакт, Стелла, – Эван перешел на английский, заметив любопытные взгляды Пандоры и Шарлотты. – Только инструкции к тебе еще не написали. А те, что пыталась написать твоя кузина Белла, явно с дефектами.

– Беллатриса учит меня выживать, – жестко ответила Эстелла, возвращая свою маску.

– Она учит тебя быть ею, – парировал Эван, открывая бутылку пива и протягивая ей. – А мир не выдержит вторую Беллатрису. Будь собой, Стелла. Даже если это «собой» — нечто среднее между ледником и проклятием.

***

Ужин в Большом зале проходил в привычном шуме. Стол Гриффиндора, как всегда, был эпицентром хаоса. Сириус и Джеймс устроили соревнование по магическому поеданию горошка, заставляя овощи летать в воздухе и ловить их ртом. Лили Эванс неодобрительно качала головой, но в её глазах читался скрытый смех.

Эстелла сидела за столом Слизерина, методично разрезая кусок ростбифа. Она чувствовала на себе взгляд Сириуса: тяжелый, полный невысказанных слов и затаенной боли. Он больше не пытался подбежать к ней или крикнуть что-то обидное. Казалось, он наконец смирился. Его взгляд был взглядом человека, который смотрит на тонущий корабль, зная, что ни одна шлюпка уже не поможет.

– Смотри, Поттер сейчас подавится, – шепнул Барти, сидевший рядом с Эваном. – Было бы славное завершение дня. Представляете заголовки? «Наследник Поттеров пал жертвой зеленого горошка».

– Не дождешься, Крауч, – лениво отозвался Эван, не отрывая взгляда от Эстеллы. – Поттеры слишком живучи. У них какой-то врожденный иммунитет к здравому смыслу и смерти.

Когда ужин подошел к концу, Эстелла встала, чтобы выйти из зала одной из первых. Она хотела избежать любых столкновений, но судьба распорядилась иначе. В дверях её нагнал Сириус. Он не кричал, не паясничал. Он просто преградил ей путь.

– Стелла, подожди, – его голос звучал глухо.

Она резко обернулась, и её взгляд был подобен удару хлыста.

– Убери руку, Сириус. Мы всё обсудили еще в сентябре.

– Я просто хотел сказать... – Он замялся, его обычная уверенность куда-то исчезла, обнажая растерянного подростка. – Мать прислала письмо. Она пишет, что ты должна быть на приеме в Рождество. Что Белла готовит для тебя какой-то «особый подарок». Ты поедешь?

– Это не твое дело. Ты больше не часть этой семьи, помнишь?

– Это мое дело! – Его голос сорвался на шепот, полный отчаяния. – Стелла, не ходи туда. Беллатриса... она не просто учит тебя. Она выжигает в тебе всё человеческое. Она сделает из тебя монстра, такого же, как она сама. Ты уже смотришь на людей как на мусор.

– Она делает из меня Блэк, Сириус, – Эстелла сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. – То, кем ты быть отказался. И если ты думаешь, что твои гриффиндорские проповеди о любви и дружбе на меня подействуют, ты ошибаешься. Ты для меня — пустое место. Тень на гобелене, которую скоро выжгут окончательно. Оставь меня в покое.

Она прошла мимо него, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли, которую она не имела права показывать. В коридоре её ждал Эван. Он видел всю сцену, прислонившись к колонне, но не сказал ни слова сочувствия. Он просто молча пошел рядом, и его присутствие было тем самым якорем, который не давал ей окончательно провалиться в бездну.

– Étoile Noire, – тихо сказал он, когда они подошли к входу в гостиную Слизерина. – Помни, что звезды светят только в полной темноте. Без этой тьмы, без этой боли ты была бы просто еще одной посредственностью.

Эстелла посмотрела на него. В его серых глазах отражались зеленые огни подземелий, и в этот момент он казался ей единственным человеком, который понимал её по-настоящему.

– Иногда мне кажется, Эван, что эта темнота — всё, что у меня осталось. Что под маской Эстеллы Элладоры Блэк ничего нет.

– Тогда научись управлять этой пустотой, – он коснулся её щеки холодными пальцами, и это прикосновение было более интимным, чем любой поцелуй. – Пока она не научилась управлять тобой. И помни: Элладора не просто мстила. Она создавала свои правила.

Эстелла вошла в гостиную, чувствуя, как слова профессора Грея, язвительность Барти и ледяное спокойствие Эвана сплетаются в тугой узел. Рождество приближалось, и вместе с ним — та самая расплата, о которой шептало её второе имя. Она была Блэк. И она была готова к войне, даже если эта война должна была начаться и закончиться в её собственном сердце. Она не будет ни Беллой, ни Сириусом. Она станет Элладорой — той, кто вернет долги этому миру.