Эстелла твоей души

В подземельях всегда было прохладно: каменные стены будто хранили остатки всех неудачных зелий за последние пару столетий. Воздух пах сушёными травами, чем-то сладковатым и подозрительно напоминающим жжёный сахар. Пятикурсники рассаживались, скрипя тяжелыми дубовыми табуретами, а котлы глухо постукивали о каменные столешницы, создавая рваный ритм учебных будней.

Эстелла Элладора Блэк устроилась за предпоследней партой и с привычным изяществом поправила рукава мантии. В её движениях сквозила та самая холодная решительность, которую годами вкладывала в неё Беллатриса. Эстелла не просто садилась — она занимала пространство, словно тронный зал, даже если этот зал пропах плесенью и жабьей икрой.

Сегодняшняя рассадка была вынужденной мерой из-за строгого распоряжения Слизнорта «перемешать таланты». В итоге Шарлотта Берк, лучшая подруга Эстеллы, оказалась впереди, оккупировав территорию рядом с Регулусом Блэком. Регулус, как всегда безупречный, уже раскладывал свои серебряные весы, не обращая внимания на то, как Шарлотта демонстративно точит перо.

Место же рядом с Эстеллой занял Эван Розье. Он опустился на табурет с ленивой грацией хищника, который точно знает, что ему здесь ничего не угрожает. Его светлые волосы, как обычно, были слегка растрепаны — единственная вольность, которую он себе позволял, — но в глазах плясал арктический лед.

– Блэк, – коротко кивнул он, выставляя на стол флаконы с пугающей симметрией.

– Розье, – отозвалась Эстелла, даже не повернув головы.

Маска равнодушия на её лице была идентична его собственной. Два аристократа, два наследника, два воплощения чистоты крови — они напоминали две мраморные статуи, волею случая оказавшиеся за одним столом.

Чуть поодаль Барти Крауч-младший с грохотом усаживался с каким-то несчастным когтевранцем, чей вид выражал крайнюю степень обреченности. Барти уже вовсю развлекался, пытаясь поджечь край чужого пергамента кончиком палочки.

– Какая поэзия, – донесся до них голос Барти, когда он перехватил чей-то косой взгляд. – Обязательно запишу это в мемуары. В главу под названием «Как я выживал в окружении посредственностей».

Дверь распахнулась, и в класс величественно вплыл Гораций Слизнорт. Он сиял, как начищенный галеон.

– Дорогие мои! – пропел он, раскидывая руки. – Как приятно видеть столь юные, столь талантливые лица… и ни одного взорванного котла. Пока что.

Профессор водрузил на демонстрационный стол флакон с густой перламутровой жидкостью, которая переливалась всеми цветами радуги.

– Сегодня мы продолжаем изучать Амортенцию. Разумеется, варить её вы пока не будете — я слишком дорожу собственными бровями, но мы разберём теорию и состав.

Барти тихо присвистнул на весь класс.

– Вот это уже интереснее. Любовь в бутылке. Хотя, на мой взгляд, обычный Империус куда эффективнее и требует меньше ингредиентов.

– Тебе интересен любой способ воздействия на людей, Барти, – не оборачиваясь, заметила Шарлотта с передней парты.

– Влияние — это искусство, Берк, – парировал Крауч, скалясь. – А ты пока только маляр.

Слизнорт, проигнорировав замечание, обвёл класс взглядом.

– Кто напомнит, чем Амортенция отличается от настоящего чувства?

Эстелла подняла руку. Её движения были скупыми и точными.

– Она не создает любовь, сэр. Это лишь сильное влечение, граничащее с одержимостью. И она пахнет для каждого тем, что ему дорого.

– Превосходно, мисс Блэк! Пять баллов Слизерину. Ваша кузина Беллатриса тоже была сильна в тонкостях воздействия...

При упоминании Беллы Эстелла лишь плотнее сжала губы. Она знала, что многие видят в ней лишь тень старшей сестры Сириуса, но сама она всё чаще задумывалась о своем втором имени. Элладора. Женщина, которая не стала чьей-то тенью, а сама создавала правила, какими бы жестокими они ни были.

– Пахнет тем, что дорого... – лениво протянул Эван Розье, обращаясь скорее к воздуху, чем к Эстелле. – Интересно, чем пахнет для тебя, Эсса? Свежевыглаженным шелком и фамильным серебром? Или старой пылью библиотеки Блэков?

– Для меня она пахнет отсутствием глупых вопросов, Эван, – отчеканила она, придвигая к себе ступку. – Тебе стоит сосредоточиться. Твой корень асфоделя нарезан так, будто ты пытался его загрызть, а не подготовить к зелью.

Эван усмехнулся. В этой усмешке не было тепла, лишь блеск хорошо отточенного ножа.

– Я бы на твоём месте не язвила. В прошлый раз именно ты едва не превратила Зелье Умиротворения в яд для дезинсекции.

– Это была творческая интерпретация, – подала голос Шарлотта, не отрываясь от обсуждения чего-то с Регулусом.

– В таком случае, Барти — величайший творец современности, – Эван кивнул в сторону Крауча, который уже успел превратить свою воду в котле в нечто подозрительно фиолетовое. – У него каждое зелье — это манифест хаоса.

Слизнорт тем временем раздал задание: приготовить упрощенную версию Зелья Умиротворения. Подземелье наполнилось звоном ножей и шорохом пергамента.

Эстелла и Эван работали молча. Это была странная, почти пугающая слаженность. Они не переговаривались, не просили передать ингредиенты. Каждый знал свое место. Эван резал, Эстелла толкла. Его длинные пальцы двигались с аристократичной небрежностью, её — со строгим изяществом.

– По часовой стрелке, – негромко произнесла Эстелла, когда Эван взялся за ложку.

– Я знаю, Блэк. Не нужно напоминать мне основы. Я не твой кузен-предатель, мне не нужно разжевывать элементарные вещи.

Эстелла на мгновение замерла. Упоминание Сириуса всегда кололо её под ребрами, но она лишь сильнее сжала палочку.

– Сириус никогда не умел ждать, – холодно ответила она. – Он всегда хотел, чтобы зелье сварилось само, пока он шутит свои плоские шутки.

– Иронично, – Эван бросил в котел щепотку лунного камня. – Он выбрал львов, чтобы быть свободным, но в итоге стал лишь громким. А ты выбрала маску. Тебе под ней не душно?

– Под маской всегда прохладнее, чем на солнце, Розье. Тебе ли не знать. Твой отец, кажется, проверяет твою маску на прочность каждое лето.

Глаза Эвана на мгновение сузились. Это был удар под дых — он ненавидел, когда кто-то касался темы его семьи и ожиданий отца.

– Мой отец растит наследника, а не комнатное растение, – отрезал он. – И если для этого нужно выжечь в глазах всё лишнее, он это сделает.

– Похоже, у него получилось, – Эстелла посмотрела ему прямо в глаза. – Там только лед.

– Лед не тает от пустых слов, – Эван вдруг наклонился к ней чуть ближе, так что она почувствовала тонкий запах его одеколона — морозный хвоя и горький полынь. – Но он отлично сохраняет форму. В отличие от чувств, которыми так гордятся гриффиндорцы.

В этот момент у стола Барти раздался хлопок. Облако едкого сиреневого дыма окутало Крауча и его несчастного напарника.

– Мистер Крауч! – всплеснул руками Слизнорт. – Я же просил — никакой экспрессии!

– Это не экспрессия, профессор, – невозмутимо отозвался Барти, вытирая лицо рукавом. – Это демонстрация того, что произойдет с миром, если в нем станет слишком скучно.

Регулус Блэк, сидевший рядом с Шарлоттой, лишь тяжело вздохнул и аккуратно прикрыл свой котел крышкой, чтобы копоть Барти не испортила его идеальный результат.

– Если ты еще раз что-то взорвешь, Барти, я лично напишу на твоем лбу «Опасно для жизни», – ровным голосом произнес Регулус.

– Напиши лучше «Гениально недооценен», – парировал Крауч. – Шарлотта, детка, одолжи перо, у моего кончик оплавился.

– Обойдешься, Крауч, – фыркнула Берк. – Учись на своих ошибках, а не на моих канцелярских принадлежностях.

К концу урока зелье Эстеллы и Эвана приобрело идеальный небесно-голубой оттенок. Оно не пузырилось, не дымило — оно просто сияло ровным, спокойным светом.

Слизнорт подошел к их столу и замер в восхищении.

– О... о-о-о! Посмотрите на это! Мистер Розье, мисс Блэк... Это не просто зелье. Это эталон. Десять баллов Слизерину за безупречное сотрудничество!

Эван и Эстелла переглянулись. В этом взгляде не было триумфа, лишь взаимное признание силы.

– Сотрудничество, – негромко повторил Эван, когда профессор отошел. – Звучит почти как оскорбление.

– Считай это пактом о ненападении, – ответила Эстелла, собирая учебники.

– Пакт — это скучно. Я предпочитаю дуэли.

– Тогда старайся лучше, Эван. Пока что ты лишь неплохо режешь коренья.

Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя на себе его тяжелый, холодный взгляд.

***

Вечером того же дня гостиная Гриффиндора представляла собой полную противоположность подземельям. Здесь царил хаос, возведенный в культ.

Джеймс Поттер висел вниз головой на диване, пытаясь поймать ртом левитирующие орешки, которые подбрасывал Сириус. Сириус Блэк выглядел так, будто только что сбежал с каторги или, что вероятнее, с очень веселой вечеринки: мантия расстегнута, галстук болтается где-то в районе пояса, на лице — наглая ухмылка.

– Я говорю вам, – вещал Джеймс, едва не свалившись. – Если мы заколдуем знамёна Слизерина так, чтобы они на рассвете начинали петь гимн Гриффиндора, это будет исторически!

– Исторически — это да, – лениво протянул Сириус. – Исторически нас исключат. А я еще не успел довести Макгонагалл до кондиции.

– Макгонагалл ценит креатив, – уверенно заявил Джеймс.

– Макгонагалл ценит тишину, – сухо заметил Римус Люпин, не поднимая глаз от книги. Он сидел в самом глубоком кресле, и только по подергиванию уголков губ можно было понять, что он внимательно слушает этот бред.

– Римус, твоя проблема в том, что ты слишком реалистичен, – Джеймс наконец принял вертикальное положение.

– А твоя в том, что ты нет.

Питер Петтигрю, сидевший на ковре, громко хохотнул, заискивающе поглядывая на лидеров компании.

Сириус вдруг посерьезнел, его взгляд на мгновение стал колючим.

– Видел сегодня свою сестрицу в коридоре. Эстеллу. Она шла под руку с Берк, а сзади плелись Розье и мой дражайший братец. Знаете, что самое паршивое?

– Что? – спросил Римус.

– Они выглядят так, будто у них в венах не кровь, а жидкий азот. Эсса становится всё больше похожа на Беллу. Та же манера смотреть на людей как на грязь под сапогами.

– Она еще маленькая, Сириус, – мягко сказал Римус. – Четвертый курс. Еще есть шанс...

– У Блэков нет шансов, Лунатик, – отрезал Сириус, и в его голосе проскользнула горечь, которую он тут же скрыл за смешком. – У нас либо безумие, либо лед. Я выбрал безумие. Она, кажется, выбирает морозилку.

– Мы это исправим, – Джеймс хлопнул друга по плечу. – Мы устроим им такой Хэллоуин, что их маски треснут по швам.

В другом конце комнаты Лили Эванс, Марлин МакКиннон и Мэри МакДональд пытались заниматься.

– Если они опять устроят что-то взрывоопасное, – проворчала Лили, – я лично заколдую их кровати так, чтобы они квакали каждую полночь.

– О, Сириусу бы пошло быть лягушкой, – усмехнулась Марлин, бросая взгляд на Блэка-старшего. Тот, поймав её взор, подмигнул. Марлин тут же уткнулась в пергамент, густо покраснев.

– Поттер! – крикнула Лили. – Если ты сейчас же не перестанешь левитировать мои перья, я превращу твой нос в баклажан!

– Лили, цветочек мой, я просто проверяю их на аэродинамику! – отозвался Джеймс, сияя.

– Стратегия провала, Сохатый, – прошептал Римус.

– Заткнись, Лунатик. Я просто прогреваю почву.

Сириус снова откинулся на спинку дивана, глядя в огонь. Он думал об Эстелле. О том, как она сегодня на уроке Зелий сидела рядом с Розье — неподвижная, идеальная, пугающая. Он помнил её маленькой девочкой, которая пряталась за его спиной, когда Беллатриса начинала кричать. Теперь она не пряталась. Теперь она сама была той, от кого хотелось спрятаться.

– А если сделать так, – вдруг произнес Сириус, прерывая очередной план Джеймса, – чтобы их галстуки меняли цвет в зависимости от того, что они на самом деле чувствуют?

В гостиной наступила тишина. Даже Лили перестала писать.

– Это... это было бы жестоко, – тихо сказала Мэри.

– Это было бы честно, – поправил Сириус. – Хочу посмотреть, какого цвета будет галстук у Розье, когда он поймет, что он — не центр вселенной. И у Эссы...

– Ты уверен, что хочешь это знать, Бродяга? – Римус посмотрел на него с сочувствием.

Сириус не ответил. Он лишь прищурился, глядя на танцующие языки пламени.

А в подземельях Слизерина в это время было тихо. Эстелла Блэк сидела в углу гостиной, глядя на зеленые угли в камине. Рядом Эван Розье лениво перелистывал книгу по темным искусствам, а Барти Крауч что-то увлеченно чертил на полях учебника.

Они были вместе, но каждый был бесконечно одинок в своей безупречности.

– Знаешь, Эван, – тихо произнесла Эстелла. – Слизнорт сказал, что Амортенция пахнет тем, что нам дорого.

Розье поднял на неё свои ледяные глаза.

– И?

– Я так и не поняла, чем она пахла сегодня для меня. Там был только запах озона. Как перед сильной бурей.

Эван захлопнул книгу.

– Буря — это не то, что дорого, Эстелла. Буря — это то, что неизбежно.

Он встал и ушел, оставив её одну в зеленоватом полумраке. Эстелла коснулась своего кулона с гербом Блэков. Лед в её глазах на мгновение дрогнул, но маска устояла. Она знала: в этом замке выживают либо те, кто громко смеется, либо те, кто умеет молчать громче всех.

И она собиралась стать самой громкой из молчаливых.