Разбитое счастье

Грохот обрушающегося бетона впивался в уши, заглушая крики сотен людей. Павитр Прабхакер чувствовал, как лёгкие забивает едкая серая пыль. Его мир, обычно сияющий неоновыми вывесками и яркими красками праздничной суеты, превращался в кладбище из стекла и арматуры.

– Гэйятри! – закричал он, срывая голос, но его крик утонул в очередном взрыве.

В ту же секунду время словно замедлилось. Жёлтый школьный автобус, опасно накренившись, сорвался с края эстакады. Павитр видел лицо Гэйятри через стекло — её глаза были полны ужаса, а ладонь прижата к окну.

– Нет! Только не ты!

Он выстрелил паутиной, закрепив её за край моста, а другой конец намертво приклеил к крыше падающего транспорта. Рывок едва не вырвал его руку из плечевого сустава. Мышцы вздулись, костюм затрещал по швам. Одной рукой он мертвой хваткой вцепился в бетонный выступ, а другой удерживал тонны металла над пропастью.

Но внизу, прямо под траекторией обвала, он увидел инспектора Сингха. Отец Гэйятри бежал к маленькому ребёнку, застывшему посреди дороги в шоке. Огромная плита уже начала своё падение прямо на них.

– Инспектор! Бегите! – Павитр метался взглядом между автобусом и людьми внизу.

Его карма, его долг, его предназначение — всё сплелось в один невыносимый узел боли. Закрепив паутину автобуса за опору моста из последних сил, он бросился вниз, совершая безумный прыжок. Ветер свистел в ушах. Он должен был успеть. Он обязан был спасти всех.

Обломки посыпались градом. Павитр коснулся земли, вытягивая руки к инспектору и малышу, но в этот момент мир содрогнулся. Гигантский кусок моста, который он не успел заметить, обрушился сверху. Но не на него.

С оглушительным скрежетом плита ударила по автобусу, срезая паутину, как бритвой. Павитр застыл, протягивая руку к пустоте. Автобус рухнул в воду, и через мгновение второй обломок погреб под собой инспектора Сингха.

Тишина.

Страшная, вакуумная тишина, в которой слышалось только хлюпанье воды. На поверхности озера среди обломков расплывалось густое красное пятно. Гэйятри. Её отец. Ребёнок. Все ушли.

– Нет... нет, пожалуйста... – Павитр упал на колени, раздирая пальцами асфальт. – Я должен был... я мог...

Он закричал, но звука не было. Только жгучая ненависть к самому себе, холодная и липкая, как озерная вода, заполняла его изнутри.

Павитр резко сел в постели, задыхаясь. Сердце колотилось о рёбра, словно пойманная птица. Комната была залита мягким светом Мумбаттена, за окном слышались привычные звуки ночного города, но в ушах всё ещё стоял треск ломающегося металла.

Он коснулся своего лица. Сухо. Но внутри всё дрожало.

Прошёл месяц.

Месяц с того дня, когда каноническое событие едва не разрушило его мир. Майлз спас инспектора Сингха. Гэйятри была жива. Все были живы. Но этот сон возвращался к нему каждую ночь, становясь всё детальнее, всё страшнее.

Павитр посмотрел на свои руки в полумраке. В ту злополучную минуту на мосту он на мгновение замер. Он не знал, что делать. Если бы не Майлз Моралес, эта картина из сна стала бы реальностью.

– Ты слабак, Павитр, – прошептал он в пустоту комнаты. – Ты просто стоял и смотрел.

Он понимал, что Хоби, Гвен и остальные были заняты. У них были свои миссии, свои цели. Мигель О’Хара ясно дал понять: это был *его* мир и *его* ответственность. Но осознание того, что он, «оптимистичный и жизнерадостный Человек-паук Индии», оказался беспомощным перед лицом судьбы, грызло его кости.

Павитр подтянул колени к подбородку и накрылся одеялом с головой. В этом маленьком матерчатом коконе не было ярких красок, не было улыбок, не было «чая» (который нельзя называть «чай-ти»). Там была только темнота.

Он сжался в комок, чувствуя, как первая горячая слеза скатывается по щеке. Он ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел за то, что не справился бы сам. Каждый раз, когда он видел Гэйятри, он чувствовал не радость, а ледяной укол вины — он видел её мертвой в своих снах так часто, что реальность казалась хрупкой иллюзией.

Павитр прижал ладонь ко рту, до боли кусая кожу, чтобы не выпустить ни звука. Тётя Майя спала в соседней комнате, и он меньше всего на свете хотел, чтобы она видела его таким. Идеальный племянник, идеальный герой, вечно улыбающийся Павитр Прабхакер не имел права на эти слёзы.

– Я должен был быть лучше, – всхлипнул он, содрогаясь всем телом. – Я должен был справиться сам.

Внезапно в тишине комнаты раздался странный звук — не то шорох, не то треск статического электричества. Павитр замер под одеялом, затаив дыхание.

– Ну и ну, приятель. Ты тут решил устроить персональный потоп или как?

Этот голос невозможно было спутать ни с чьим другим. Ленивый, с хрипотцой и тем самым небрежным британским акцентом, который всегда казался Павитру воплощением крутости.

Павитр замер. Он не хотел высовываться. Он не хотел, чтобы Хоби Браун видел его в таком состоянии — раздавленным, плачущим и замотанным в одеяло, как перепуганный ребёнок.

– Уходи, Хоби, – пробормотал Павитр, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получилось плохо.

Послышался скрип половиц. Хоби явно вошёл в комнату, игнорируя все законы приватности и личного пространства.

– Не-а. Я не большой любитель приказов, ты же знаешь. Анархия, отсутствие иерархии и всё такое. К тому же, от тебя за версту несёт самобичеванием. Это вредно для цвета лица, Пав.

Павитр почувствовал, как край одеяла потянули вверх. Он вцепился в него мертвой хваткой.

– Пожалуйста, просто... просто уйди. Сейчас не время для шуток.

– А кто шутит? – Голос Хоби стал тише и неожиданно серьёзнее. Он перестал тянуть одеяло и, судя по звуку, сел на край кровати. – Я тут перемещаюсь между мирами, нарушаю пространственно-временной континуум, а ты прячешься от меня в пододеяльнике. Это как-то не по-паучьи.

Павитр всё-таки сдался. Он медленно откинул край одеяла, открывая покрасневшие глаза и мокрое от слёз лицо. Хоби сидел рядом, закинув ногу на ногу. Его ирокез слегка мерцал в темноте, а вид был таким же небрежным, как обычно, но в глазах за стеклами очков (которые он, впрочем, сейчас поднял на лоб) читалось странное понимание.

– Я видел это снова, – тихо признался Павитр, вытирая лицо рукавом пижамы. – Сон. Где я не успеваю. Где Гэйятри... где кровь в воде.

Хоби молчал, рассматривая свои ботинки на высокой платформе.

– Знаешь, что самое паршивое в нашей работе? – наконец произнёс он. – Мы все думаем, что мы — центр вселенной. Что если что-то идёт не так, то это потому, что мы недостаточно быстро бежали или недостаточно сильно били. Капиталистическая чушь, если честно. Иллюзия контроля.

– Но я же Человек-паук! – Павитр сел, его голос сорвался на шепот. – Я должен быть опорой. А в тот день... если бы не Майлз, я бы просто смотрел, как они умирают. Я был парализован. Я ненавижу себя за это, Хоби. Я должен был справиться сам, без помощи.

Хоби фыркнул, и этот звук был полон горькой иронии.

– «Справиться сам». Опять эти лозунги Общества Пауков. Мигель вбил вам в головы, что вы — одинокие мученики, несущие бремя целых миров. Но вот в чем секрет, Пав: никто не справляется сам. Даже этот угрюмый тип в синем трико нуждается в своих компьютерах и помощниках.

– Это другое...

– Ничего не другое, – перебил Хоби. – Ты — часть структуры, хочешь ты того или нет. В тот день Майлз был там, потому что так сложились чертовы звёзды. Мы были там. Мы помогли тебе не потому, что ты слабый, а потому, что мы — команда. Хотя я и презираю само понятие командной работы как инструмент подавления индивидуальности. Но для друзей я делаю исключение.

Павитр опустил голову, рассматривая узоры на ковре. Слова Хоби понемногу проникали сквозь корку ненависти к себе, но боль всё ещё была острой.

– Месяц прошёл, Хоби. А я всё ещё просыпаюсь от крика. Мне кажется, что я подделка. Что настоящий Павитр остался там, под обломками моста.

Хоби протянул руку и неловко, но крепко сжал плечо Павитра. Его кожаные браслеты с шипами холодили кожу, но само прикосновение было тёплым.

– Послушай меня, индийский чай. Ты не подделка. Ты — парень, который выдержал удар, который сломал бы многих. Ты боишься, потому что тебе есть что терять. И это делает тебя лучше, чем половину тех роботов в штабе Мигеля.

Павитр шмыгнул носом, глядя на друга.

– Ты правда так думаешь?

– Я не «думаю», я констатирую факт, – Хоби встал и потянулся, его фигура на мгновение исказилась в глитче. – И вообще, хватит рыдать. От этого у тебя падает уровень оптимизма, а это единственное, что спасает этот серый мир от окончательного уныния.

Павитр слабо улыбнулся. Это была первая настоящая улыбка за долгое время, пусть и грустная.

– Спасибо, Хоби.

– Не благодари. Это разрушает мой имидж бессердечного панка, – Хоби направился к окну, но у самого края обернулся. – И кстати. Завтра я приду и проверю, съел ли ты свой завтрак. Если Гэйятри увидит твои синяки под глазами, она решит, что ты ввязался в плохую компанию. А я не хочу быть этой «плохой компанией» в её глазах. Я хочу быть «тем крутым парнем с гитарой».

С этими словами Хоби прыгнул в открытое окно, растворяясь в ночном небе Мумбаттена.

Павитр остался один. Комната всё ещё была тихой, а сон всё ещё прятался где-то в углах сознания, готовый вернуться. Но теперь, сжимая одеяло, он чувствовал не только холод страха.

Он вспомнил, как Хоби держал его за плечо. Вспомнил, как Гэйятри смеялась сегодня днем, когда он неловко пытался пошутить.

Мир не рухнул. Карма не привела его к гибели. Она привела его к друзьям, которые не дали ему упасть.

Павитр снова лег, закрыв глаза. На этот раз он не стал закрывать рот рукой. Он глубоко вдохнул влажный воздух своего города и позволил себе просто быть. Быть человеком, быть пауком, быть тем, кто имеет право на помощь.

Где-то далеко внизу просигналила машина, и этот звук больше не напоминал скрежет металла. Это был просто звук жизни. Жизни, которую он защитил. С помощью или без — теперь это не казалось таким важным.

Важным было то, что завтра он снова наденет маску и выйдет на улицы Мумбаттена. И на этот раз он будет улыбаться не потому, что так нужно, а потому, что он всё ещё здесь.