Я бы предпочла ненавидеть тебя

В моей комнате всегда пахнет старой бумагой и едва уловимым ароматом жасмина. Это не мой запах. Это запах, который я принесла на одежде после того, как три часа просидела в кофейне через дорогу от пекарни «Дюпен-Чэн». Я не пью кофе, от него у меня дрожат пальцы, а мне нужна абсолютная неподвижность. Мне нужно быть объективом камеры, затвором, который фиксирует малейшее колебание воздуха вокруг неё.

На моем столе лежит раскрытый блокнот. Тридцать вторая страница.

«14:12. Маринетт выходит из дома. На ней розовый кардиган, третья пуговица снизу застегнута криво. Она спешит. Правое плечо приподнято выше левого — признак легкой тревоги или тяжелой сумки. В данном случае — и то, и другое».

Я провожу кончиками пальцев по строчкам. Мой почерк безупречен, буквы ровные, как солдаты на параде. Раньше я писала её имя с яростью, вдавливая ручку в бумагу так, что та рвалась. Я хотела стереть её, выжечь это нелепое имя из реальности Парижа. Я лгала, я плела сети, я заставляла её одноклассников отворачиваться, когда она входила в класс. Я наслаждалась её изоляцией.

Но теперь... теперь всё иначе. Ненависть — это слишком грубое чувство. Оно ослепляет. А я хочу видеть. Я хочу знать о Маринетт Дюпен-Чэн больше, чем она знает о себе сама.

Я помню тот день. Тот самый день, когда я, скрытая маской Кризалис, наконец-то пробила её защиту. Воздух в моем логове был густым, наэлектризованным. Я чувствовала её боль через пространство — она была на вкус как переспелая вишня, сладкая и горькая одновременно. Когда акума коснулась её предмета, когда тьма начала обволакивать её тонкую фигуру, превращая её в Исцелительницу Сердец, я затаила дыхание.

О, Маринетт. В тот момент ты была совершенна.

Я видела твоё лицо через ментальную связь. Ты не кричала. Ты просто... сдалась. Твоя доброта, эта твоя невыносимая, приторная самоотверженность — она треснула, как тонкий лед. И под ней я увидела бездну. Ты была такой красивой в своем отчаянии. Я до сих пор храню это воспоминание в отдельном уголке сознания, прокручивая его перед сном, словно старую кинопленку. Твои глаза, ставшие холодными, твои жесты, лишенные привычной неуклюжести.

Я создала тебя заново в тот день. И с тех пор я не могу отвести взгляд.

Экран моего монитора мерцает. На нем — запись с уличной камеры, которую я взломала неделю назад. Маринетт стоит на углу, ожидая светофора. Она поправляет выбившуюся прядь волос за ухо. Это движение она повторяет в среднем восемь раз за час, если нервничает. Сегодня — двенадцать. Значит, что-то случилось в школе. Или дома. Или в её собственной голове, которая, я уверена, полна таких же призраков, как и моя.

– Ты снова за старое, Лайла? – прошептала я самой себе, улыбнувшись отражению в темном стекле.

Мой голос прозвучал мягко, почти ласково. Я не считаю это безумием. Разве ученый, изучающий редкий вид бабочки под микроскопом, безумен? Нет, он просто внимателен. Он хочет понять структуру крыла, механизм полета, причину, по которой это существо всё еще живо, несмотря на свою хрупкость.

Маринетт — это мой самый важный проект.

Я встаю и подхожу к шкафу. Там, за двойной стенкой, спрятан архив. Десятки папок. Образцы тканей, похожих на те, что она использует в своих эскизах. Чеки из магазинов, где она покупает нитки. Даже обертка от её любимого лимонного макаруна, которую она выбросила в парке три дня назад. Я подобрала её. На ней остался едва заметный след её пальцев.

Я знаю, что она любит пить чай без сахара, когда расстроена. Я знаю, что она покусывает кончик карандаша, когда не может закончить набросок. Я знаю, что она иногда замирает посреди комнаты и смотрит в окно так, будто ждет кого-то, кто никогда не придет.

Она думает, что она сильная. Она думает, что её «исцеление» после акуматизации было полной победой. Бедная, наивная Маринетт. Она не понимает, что оставила часть себя в моих руках. Тот надлом, который я увидела, никуда не исчез. Он просто спрятан глубже. И я — единственная, кто знает, где именно находится эта трещина.

Телефон на столе завибрировал. Сообщение в общем чате класса. Алья пишет что-то о предстоящей вечеринке.

«Маринетт обязательно будет! Она обещала принести свои фирменные круассаны!»

Я смотрю на экран с легким отвращением. Они все такие поверхностные. Они видят только оболочку — добрую, услужливую Маринетт, которая всегда поможет. Они не заслуживают её. Они не видят той тьмы, которую видела я. Они не знают, как дрожат её руки, когда она думает, что никто не смотрит.

Я медленно печатаю ответ: «Как здорово! Маринетт такая талантливая. Я так жду встречи с ней».

Ложь дается мне легко, как дыхание. Но в этот раз это почти правда. Я действительно жду встречи. Я хочу подойти к ней, почувствовать запах её страха, скрытый под ароматом выпечки. Я хочу увидеть, расширятся ли её зрачки, когда я коснусь её плеча.

Я помню, как в 20-й серии, когда всё закончилось, она посмотрела в сторону, где, как ей казалось, могла быть я. В её взгляде не было ненависти. Там было что-то другое. Усталость? Сочувствие?

Это сочувствие оскорбляет меня больше, чем любая ярость. Она не имеет права жалеть меня. Она должна бояться меня. Или обожать. Или... принадлежать мне.

Я снова сажусь за стол и открываю Талисман Бабочки. Кваме, Нууру, молчит. Он боится меня. И правильно делает. Я не Габриэль Агрест. Тот был одержим прошлым, мертвой женщиной, призраками. Я одержима настоящим. Живой, дышащей, теплой Маринетт.

Если бы я захотела, я бы могла сломать её завтра. Снова. Но я не хочу ломать. Я хочу разобрать её на части, изучить каждый винтик её души и собрать заново так, чтобы она работала только на меня.

Эмоции — это инструменты. Гнев Маринетт — это острый скальпель. Её печаль — это тяжелый бархат. Её любовь... о, её любовь — это яд, который я бы с удовольствием выпила до капли, если бы знала, что она направлена на меня.

Иногда мне кажется, что я схожу с ума от тишины в этой комнате. Мне хочется закричать, сорвать со стен все её фотографии, сжечь блокноты. Но потом я вспоминаю её лицо в момент акуматизации. Ту секунду абсолютной искренности, когда она перестала притворяться правильной.

– Ты была моей, – шепчу я, проводя пальцем по фотографии, где Маринетт смеется вместе с друзьями. – Всего на несколько минут, но ты была моей полностью. Никто никогда не знал тебя так, как я в тот миг.

Я закрываю глаза и представляю, как вхожу в пекарню. Звенит колокольчик. Она поднимает голову, улыбается своей дежурной улыбкой, которая тут же гаснет, когда она видит меня.

– Лайла? – скажет она, и в её голосе будет эта восхитительная нотка настороженности.

– Привет, Маринетт, – отвечу я своим самым нежным голосом. – Я просто проходила мимо. Мне показалось, тебе нужно... внимание.

Я бы подошла ближе. Слишком близко для простых знакомых. Я бы поправила ей воротничок, задержав пальцы на её шее чуть дольше, чем нужно. Я бы смотрела ей прямо в глаза, пока она не начала бы задыхаться от неловкости.

Она не понимает, что я — её тень. Она идет на свет, а я следую за ней, неразрывно связанная, питающаяся её сиянием и превращающая его в сумерки.

В дверь постучали.

– Лайла, дорогая, ты идешь ужинать? – голос матери звучит приглушенно.

– Да, мама, через минуту, – отвечаю я, даже не оборачиваясь.

Маски. Опять маски. Заботливая дочь, примерная ученица, несчастная жертва обстоятельств. Я так привыкла их менять, что иногда мне кажется, будто под ними ничего нет. Пустота. Холодный вакуум, который засасывает всё вокруг.

Но когда я думаю о Маринетт, пустота заполняется. Это не тепло, нет. Это скорее похоже на электрический разряд, на покалывание в кончиках пальцев перед тем, как выпустить акуму. Она делает меня реальной. Моя одержимость ею — это единственное, что я чувствую по-настоящему.

Я беру ручку и открываю новую страницу.

«Завтра она пойдет в библиотеку. В 16:30. Она всегда садится у окна, если идет дождь. А завтра обещали грозу».

Я представляю, как капли дождя будут стекать по стеклу, отражаясь в её глазах. Я буду сидеть на два ряда дальше, скрытая тенью стеллажей. Я буду наблюдать, как она покусывает губу, борясь с трудной задачей. Я буду знать, о чем она думает, прежде чем она сама это осознает.

Это и есть истинная власть. Не Талисманы, не магия, не контроль над Парижем. А знание. Полное, абсолютное знание другого человека.

Я выключаю свет. Комната погружается в приятный полумрак. Только экран телефона продолжает светиться, показывая застывшее изображение Маринетт. Она выглядит такой хрупкой, такой беззащитной в своей неосведомленности.

Она не знает, что я уже здесь. В её мыслях, в её прошлом, в её будущем.

– Спокойной ночи, Маринетт, – говорю я темноте.

За окном Париж начинает зажигать огни. Город живет своей жизнью, не подозревая о том, что в одной из его комнат плетется паутина, из которой нет выхода.

Я ложусь в постель, но сон не приходит. Я снова и снова прокручиваю в голове те моменты, когда она была Исцелительницей Сердец. Её голос, измененный магией, её сила, её ярость.

– Мы еще повторим это, – обещаю я самой себе, закрывая глаза. – Но в следующий раз я не отпущу тебя так быстро.

Я чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Это не та улыбка, которую я показываю миру. Это улыбка Кризалис. Улыбка человека, который нашел свою самую драгоценную игрушку и не собирается ею делиться.

Завтра будет дождь. Завтра я снова буду рядом. И Маринетт даже не заметит, как воздух вокруг неё станет чуть тяжелее, чуть гуще. Как будто кто-то невидимый постоянно касается её волос.

Это буду я. Я всегда буду здесь.

В тишине дома слышны только мерные удары настенных часов. Тик-так. Тик-так. Время работает на меня. Каждый её вздох, каждый шаг приближает её к моменту, когда она поймет: от меня нельзя скрыться. Потому что я — это то, что она боится в себе больше всего.

Я — её самое честное зеркало.

И я не могу дождаться, когда она в него посмотрит.