Чужая кровь под сердцем.

Стены Топкапы хранили тысячи тайн, но ни одна из них не давила на сердце султана Адрэна так тяжко, как тайна его любви к Эмилии. С того самого дня, как семнадцатилетняя златовласая красавица с глазами цвета весеннего неба переступила порог его покоев, мир для него сузился до кончиков её пальцев.

Когда она, дрожа от страха и надежды, призналась ему в своей беременности, Адрэн почувствовал, как земля уходит из-под ног. Ребенок был не его. Она была в гареме совсем недолго, и тень прошлого всё ещё тянулась за ней. Но любовь султана была сродни безумию. Он обнял её тогда, погладил по светлым волосам и пообещал, что этот ребенок станет Шехзаде, его наследником, и никто во всей империи не посмеет усомниться в его крови.

Однако в глубине души Адрэна жгла темная, постыдная горечь. Каждый раз, глядя на её живот, он представлял чужого мужчину. И когда пришла весть о выкидыше, султан испытал ужасающее облегчение, смешанное с острой болью за страдания любимой.

Эмилия угасала. Она не плакала в голос, не билась в истерике. Она просто замолчала, став бледной тенью самой себя. Султан не отходил от неё ни на шаг, забросив государственные дела. Он кормил её с рук, шептал слова нежности, но её голубые глаза оставались пустыми, словно выгоревшими.

Спустя неделю Эмилия впервые проявила подобие воли. Она попросила отвести её в хамам, чтобы смыть с себя запах болезни и скорби. Адрэн, решив, что это добрый знак, позволил ей уйти под присмотром Минол Калфы.

– Минол, не спускай с неё глаз, – приказал султан, провожая их тяжелым взглядом. – Она ещё слишком слаба.

– Слушаюсь, Повелитель, – склонилась старшая служанка. – Мы окружим госпожу заботой.

В хамаме было душно от пара. Минол Калфа, убедившись, что всё готово, на мгновение отлучилась на кухню за щербетом, оставив Эмилию с двумя молодыми служанками – Милой и Нигяр.

Эмилия сидела на мраморном курне, безвольно опустив руки. Вода мерно капала, разбиваясь о камень.

– Мила, Нигяр... – голос девушки прозвучал тихо, почти бесплотно. – Выйдите. Я хочу побыть одна пару минут. Просто в тишине.

– Но, госпожа, – Нигяр неуверенно переглянулась с подругой, – нам велено не оставлять вас.

– Я никуда не денусь из этой комнаты, – Эмилия едва заметно улыбнулась, и эта улыбка была похожа на прощание. – Двери заперты. Я просто хочу помолиться в одиночестве. Подождите за дверью.

Служанки, поддавшись её кроткому тону и не смея перечить фаворитке султана, вышли. В тот же миг Эмилия протянула руку к подносу с фруктами, который принесли заранее. Маленький, остро наточенный нож для чистки гранатов блеснул в свете ламп.

Она не колебалась. Боль в сердце была куда сильнее той, что причинила сталь, скользнувшая по тонкой коже запястий. Горячая кровь хлынула на белый мрамор, смешиваясь с теплой водой. Эмилия закрыла глаза, чувствуя, как тяжесть, давившая на неё все эти дни, наконец отступает, сменяясь легким головокружением.

Минол Калфа вернулась быстро. Увидев служанок в коридоре, она побледнела от ярости.

– Что вы здесь делаете?! – закричала она, и её голос эхом разнесся по сводам. – Я что вам приказала? Не оставлять её ни на секунду!

– Она попросила... она хотела помолиться... – заикаясь, начала Мила.

Минол не дослушала. Она рванула дверь на себя и застыла на пороге. Воздух в хамаме казался красным. Эмилия лежала на боку, её золотые волосы намокли в луже крови, а лицо было белее савана.

– Лекарей! Быстро! – истошный крик калфы прорезал тишину дворца.

В это время султан Адрэн сидел в своем кабинете, пытаясь сосредоточиться на отчетах из пограничных крепостей. Перо замерло над бумагой. В груди вдруг заныло, предчувствие беды ледяным холодом коснулось позвоночника.

Дверь распахнулась без стука. В комнату вбежал главный евнух, его лицо было искажено ужасом, тюрбан сбился набок.

– Повелитель! Беда! – он едва переводил дыхание. – Госпожа... Эмилия-хатун... она покончила с собой в хамаме! Она у лекарей, за её жизнь борются!

Адрэн не помнил, как вскочил, как опрокинул чернильницу, залив черным шелком важные указы. Он бежал по бесконечным коридорам Топкапы, и каждый шаг отзывался в его голове набатом.

«Только не ты, только не умирай», – билась в мозгу единственная мысль.

У дверей лекарского покоя его встретила стена стражи и главная лекарша, преградившая путь.

– Повелитель, прошу вас, назад! – она была тверда, несмотря на то, что перед ней стоял властелин мира. – Там сейчас происходит битва со смертью. Ваше присутствие только помешает. Мы пытаемся остановить кровь и зашить раны.

– Если она умрет, вы все последуете за ней! – прорычал Адрэн, ударив кулаком в стену. Его глаза горели безумным огнем. – Слышишь? Все!

Он опустился на пол прямо в коридоре, закрыв лицо руками. Великий султан, перед которым трепетали короли Европы, сейчас выглядел как сломленный человек.

Ночь опустилась на Стамбул, но дворец не спал. В мечетях читали молитвы, слуги шептались по углам, а в гареме воцарилась гробовая тишина. Минол Калфа стояла на коленях в углу коридора, непрестанно перебирая четки и шепча аяты из Корана.

Адрэн не уходил. Он сидел у двери, прислушиваясь к каждому звуку: звону инструментов, тихим командам лекарши, тяжелым вздохам. Он вспоминал, как радовался, что ему не придется растить чужого ребенка. Эта мысль теперь казалась ему ядом. Какая разница, чей это был ребенок, если из-за его потери он едва не лишился самого дорогого – её дыхания?

– О Аллах, – шептал султан, глядя на свои дрожащие руки. – Забери мою власть, мои земли, мою жизнь, но оставь её. Не дай этому свету погаснуть.

Ближе к рассвету дверь наконец скрипнула. Главная лекарша вышла, вытирая руки полотенцем. Она выглядела изможденной, её платье было в пятнах крови.

Адрэн мгновенно оказался рядом, схватив её за плечи.

– Говори!

– Мы сделали всё, что могли, Повелитель, – тихо произнесла женщина. – Кровь остановлена. Раны глубокие, но она молода, её сердце оказалось крепким. Она спит. Но... душа её всё ещё блуждает в сумерках. Если она не захочет вернуться, медицина будет бессильна.

Адрэн вошел в палату так тихо, словно боялся спугнуть саму жизнь. Эмилия лежала на высокой кровати, обложенная подушками. Её руки, туго забинтованные до самых локтей, покоились поверх одеяла. Она казалась фарфоровой куклой, хрупкой и неживой.

Он сел на край кровати и осторожно взял её ладонь в свои. Она была холодной, как лед.

– Эмилия, – позвал он, и его голос сорвался. – Моя душа, мой лучик света... Зачем ты это сделала? Неужели ты думала, что я смогу дышать без тебя?

Он прижал её забинтованную руку к своей щеке, чувствуя запах лекарственных трав и железа.

– Мне всё равно, – продолжал он, глотая слезы. – Слышишь? Мне всё равно, чьим был тот ребенок. Если бы ты только сказала, я бы полюбил его больше всех на свете, лишь бы ты улыбалась. Только вернись ко мне. Не оставляй меня в этой темноте.

Эмилия не шевельнулась, но её ресницы едва заметно дрогнули. В этот момент первый луч солнца пробился сквозь резное окно, упав на её золотистые волосы.

Весь дворец в это утро замер в ожидании. Никто не смел громко говорить, никто не смел смеяться. Молитвы продолжались, переходя из уст в уста. Султан Адрэн, правитель семи климатов, сидел у постели семнадцатилетней наложницы, охраняя её сон и понимая, что его истинная империя начинается и заканчивается здесь, в этой маленькой комнате, в биении её слабого пульса.

Он знал, что впереди долгие месяцы исцеления. Знал, что она может никогда не простить его за те мгновения тайного облегчения. Но он также знал, что сделает всё, чтобы она снова захотела увидеть рассвет.

– Ты будешь жить, – твердо прошептал он, целуя её холодные пальцы. – Я прикажу самой судьбе отступить. Ты будешь жить, моя Эмилия.

И где-то в глубине сада запела первая утренняя птица, словно подтверждая, что смерть сегодня ушла ни с чем. Но шрамы на запястьях и в душах останутся навсегда, напоминая о том, как тонка грань между великой любовью и великим отчаянием.