Улыбка до ушей

Утро в мастерской Вафли больше не пахло свежеиспеченным тестом или канифолью. Оно пахло железом, жженой изоляцией и чем-то приторно-сладким, напоминающим гниющие фрукты. Вафля брела по коридору, и её походка больше не напоминала уверенный шаг инженера. Колени подкашивались, плечи были неестественно приподняты, а маленькая косичка растрепалась, превратившись в неопрятный жгут.

Она остановилась перед зеркалом в прихожей. Её круглое лицо, обычно веселое и открытое, теперь казалось маской, натянутой на чужой череп. Глаза за стеклами очков лихорадочно блестели, зрачки сузились до размеров игольного ушка, а рот застыл в жутковатой, ломаной улыбке. Вафля коснулась своего живота. Там, внутри, пульсировала новая, пугающая жизнь — результат того рокового слияния с хищной сущностью Пайнберри.

Мир вокруг неё плыл. Цвета стали слишком яркими, звуки — слишком громкими. Каждый шаг отдавался в голове ударом молота. Добравшись до спальни, она рухнула на кровать, даже не снимая сапог. Сон пришел мгновенно, но это не был отдых. Это было погружение в вязкий кисель из образов розового меха, острых когтей и холодного сияния эфирного духа.

Спустя несколько часов Вафля резко подорвалась. Желудок скрутило спазмом. Она едва успела добежать до раковины, как её вывернуло наизнанку. Дрожащими лапами она вцепилась в края фаянса, глядя, как вода смывает остатки её физического контроля.

– Что... что это? – прошептала она, и её собственный голос показался ей чужим, скрипучим.

Вместо страха пришла странная, эйфорическая волна. Вафля подняла голову и снова посмотрела в зеркало над раковиной. Её лицо исказилось в гримасе дикого восторга. Мысли путались, но одна идея, темная и острая, как скальпель, прорезалась сквозь туман.

– Боль — это связь, – хихикнула она, обнажая зубы. – Если я чувствую боль, значит, он всё еще здесь. Внутри меня.

Она бросилась к рабочему столу, где среди чертежей и микросхем лежало тонкое техническое лезвие. Её движения были дергаными, нечеловеческими. Она схватила инструмент и, не раздумывая, провела им по желтоватой лапе.

– О-о-о... – Вафля зажмурилась, когда первая капля крови выступила на поверхности.

Сенсорные датчики, всё еще имплантированные в её кожу, послушно передали сигнал в мозг, усилив его в десятки раз. Это было не просто физическое повреждение — это был взрыв наслаждения, смешанного с агонией. Она начала наносить шрамы один за другим, на руках, на ногах, сопровождая каждое движение безумным, захлебывающимся смехом.

– Пайнберри... ты чувствуешь? – шептала она, обращаясь к пустоте. – Ты видишь, как я стараюсь для нас?

В этот момент дверь мастерской тихо скрипнула. На пороге стоял Робот-вафельница. Его маленькая мишья голова механически повернулась, фиксируя состояние хозяйки. Он подошел ближе, издавая ритмичное попискивание.

– Объект нестабилен, – проскрежетал маленький динамик робота. – Требуется калибровка.

Вафля обернулась к нему, её очки съехали набок. Она выглядела как падший ангел из кошмара.

– Калибровка? – Она расхохоталась, и этот звук больше походил на лай. – Нет, милый. Это эволюция! Ты ведь знаешь, что я ношу в себе? Это не просто ребенок. Это код. Живой, агрессивный код Пайнберри.

Она схватила робота за механические плечи и притянула к себе.

– Принеси мне пульт, – приказала она. – Тот, с большой кнопкой. Мы должны усилить сигнал. Я хочу, чтобы он почувствовал меня из своего дома. Я хочу, чтобы его эфирный дух завыл от голода!

Робот послушно укатился, а Вафля бессильно опустилась на пол, прислонившись спиной к холодному металлу верстака. Её настроение резко сменилось. Радость испарилась, оставив после себя черную, бездонную меланхолию. Она обняла свои колени, пачкая шерсть свежей кровью, и зарыдала.

– Почему он не приходит? – всхлипывала она. – Я отдала ему всё. Свою гордость, свою науку, своё тело... Почему мне всё еще мало?

В это время в другой части города Пайнберри сидел в своем уютном кресле, перелистывая книгу. Его глаза были полузакрыты, на мордочке играл привычный нежный румянец. Он выглядел как само воплощение спокойствия и невинности. Но его правая лапа, отмеченная белым пятном, мелко дрожала.

Внутри него, в глубинах подсознания, эфирный дух бился в клетке социальных норм. Он чувствовал каждый порез на теле Вафли. Он чувствовал её безумие как сладкий аромат спелой земляники.

– Пайнберри? – позвал его внутренний голос, который не принадлежал ему самому. – Она ждет. Она приглашает нас на пир.

Пайнберри захлопнул книгу. Сердцевидные подушечки его лап сжались. Он медленно поднялся, и его взгляд стал тяжелым, хищным. Веснушки на мордочке казались каплями застывшего яда. Он не понимал до конца, что происходит с Вафлей, но его агрессивная природа требовала выхода. Ему не нужны были оправдания. Ему нужен был объект.

– Ты снова балуешься с инструментами, маленькая глупая медведица, – произнес он вслух, и его голос вибрировал от скрытой угрозы.

Он вышел из дома, направляясь к мастерской Вафли. Его походка была уверенной, доминирующей. Он знал, что найдет её в состоянии полного распада, и это знание доставляло ему почти физическое удовольствие.

Когда он вошел в её дом без стука, Вафля сидела на полу, сжимая в руках пульт. Робот-вафельница стоял рядом, его индикаторы мигали красным.

– О, ты пришел... – Вафля подняла на него взгляд. Её зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. – Смотри, Пайнберри. Я подготовила новую систему. Теперь мы сможем чувствовать друг друга без посредников.

Она протянула ему пульт.

– Нажми, – прошептала она с мольбой. – Нажми на кнопку. Убей во мне человека, оставь только инструмент.

Пайнберри подошел к ней вплотную. Он возвышался над ней, его розовая шерсть казалась в полумраке кроваво-красной. Он медленно взял пульт из её дрожащих лап. Его пальцы коснулись её кожи, и Вафля вздрогнула от электрического разряда, прошедшего через систему сенсорной обратной связи.

– Ты стала такой жалкой, Вафля, – сказал он, и в его голосе не было сострадания, только холодное любопытство исследователя, препарирующего насекомое. – Твоя наука превратилась в алтарь для самоистязания. Тебе это нравится, верно?

– Да... – выдохнула она, подаваясь вперед, к его сапогам. – Сделай это.

Пайнберри нажал на кнопку.

Мастерскую заполнил высокочастотный гул. Вафля выгнулась дугой, её рот открылся в беззвучном крике. Датчики работали на пределе возможностей, транслируя в её нервную систему перегрузку, которую не должно выдерживать живое существо. Но она не умирала. Её тело, измененное беременностью и постоянными экспериментами, впитывало эту боль, трансформируя её в чистую, концентрированную зависимость.

Пайнберри наблюдал за ней с легкой улыбкой. Его эфирный дух ликовал. Он видел, как ломается её воля, как профессиональный инженер превращается в послушную куклу, живущую только ради следующего импульса.

– Ты носишь моего наследника, – произнес он, наклоняясь к её уху. – Но не думай, что это даст тебе власть надо мной. Это лишь делает тебя более ценным ресурсом. Более долговечной игрушкой.

Вафля не отвечала. Она находилась в состоянии глубокого сенсорного транса. В её сознании всплывали чертежи новых устройств — еще более изощренных, еще более разрушительных. Она уже планировала, как модифицирует колыбель для будущего ребенка, превратив её в часть своей системы. Она не видела в этом ничего ужасного. Грань между любовью и насилием, между созиданием и уничтожением была стерта окончательно.

– Я... я построю... – пробормотала она, когда действие импульса ослабло. – Я построю для нас бесконечность.

– Бесконечность — это слишком долго для тебя, – отрезал Пайнберри, отбрасывая пульт в сторону. – Ты не доживешь до конца этого цикла, если не научишься подчиняться без этих железных игрушек.

Он схватил её за косичку и заставил подняться на ноги. Вафля покорно последовала за ним, её движения были вялыми, лишенными собственной воли.

– Завтра мы продолжим, – бросил он, направляясь к выходу. – А пока — убери этот беспорядок. Ты выглядишь отвратительно.

Когда дверь за ним захлопнулась, Вафля осталась стоять посреди комнаты. Кровь на её руках начала подсыхать, стягивая кожу. Она посмотрела на Робота-вафельницу, который всё еще мигал красным.

– Ты слышал его? – спросила она робота, и её лицо снова озарилось безумной радостью. – Он сказал «мы». Мы продолжим.

Она подошла к зеркалу и начала поправлять свои очки. Её тошнило, её тело болело, её разум был разорван в клочья, но она чувствовала себя абсолютно счастливой. Она была объектом. Она была инструментом. Она была матерью чего-то, что уничтожит этот мир так же легко, как она сама уничтожила свою личность.

Вечер опустился на город, скрывая в тенях маленькую мастерскую, где когда-то жил талантливый инженер. Теперь там жила лишь тень, одержимая жаждой боли и звуками механического сердца, бьющегося в унисон с хищным ритмом её мучителя. Цикл саморазрушения вошел в свою финальную стадию, и выхода из него не существовало.

Вафля легла на кровать, свернувшись калачиком. В её животе шевельнулось что-то холодное и чужое. Она улыбнулась во сне, зная, что завтра боль вернется. И это было единственное, что имело значение.