Хз

Асгард всегда был местом холодного блеска и безупречного порядка, но для Хеймдалля он был клеткой, выстроенной из золота и страха. Быть Стражем Гьяллархорна означало не просто видеть всё — это означало чувствовать каждую крупицу чужого безумия, каждую гнилую мысль, пролетающую в головах асов. Но тяжелее всего было терпеть присутствие тех, кто называл себя его семьей.

Один, Всеотец, чей разум давно превратился в лабиринт из паранойи и жажды контроля, не терпел слабостей. Для него Хеймдалль был инструментом — острым, как его меч, и таким же бездушным.

– Ты — мои глаза, Хеймдалль, – голос Одина прозвучал как сухой шелест старой кожи, когда он подошел к Стражу у самого края Бивреста. – Глаза не должны затуманиваться сентиментальностью. Я слышу, как твое сердце бьется быстрее, когда ты смотришь на смертных детей в Мидгарде. Оставь это. Ты рожден для службы, а не для семейного уюта.

Хеймдалль лишь крепче сжал рукоять меча, глядя вдаль. Его золотые глаза видели слишком много. Он видел, как Бальдур, обезумевший от собственной неуязвимости и неспособности чувствовать, стоял за колонной, криво ухмыляясь.

– Посмотрите на него! – Бальдур вышел вперед, пошатываясь, словно пьяный, хотя его трезвость была такой же абсолютной, как и его бесчувственность. – Наш верный пес мечтает о щенках! Скажи мне, Хеймдалль, ты хочешь, чтобы кто-то так же ненавидел тебя, как я ненавижу свою мать? Или ты думаешь, что сможешь кого-то полюбить? Ты же видишь всё дерьмо внутри людей. Ты увидишь, как твой ребенок будет желать твоей смерти еще до того, как научится говорить.

– Замолчи, Бальдур, – холодно бросил Хеймдалль, не оборачиваясь.

– А то что? – Бальдур подошел вплотную, заглядывая ему в лицо. – Ударишь меня? Попробуй. Я ничего не почувствую. Но ты... ты чувствуешь всё. Каждую мою насмешку, каждую крупицу яда. Ты одинок, и ты сдохнешь в одиночестве, охраняя эти ворота.

Хеймдалль промолчал, закрываясь еще сильнее. Он воздвиг внутри себя стену выше и крепче стен Асгарда. Он стал грубым, резким, его слова разили больнее клинков. Если мир не давал ему права на нежность, он лишит мир права на свое внимание.

Ночами, когда Асгард погружался в тревожный сон, Хеймдалль стоял на своем посту, и в его воображении рождалась одна и та же картина. Он представлял, как держит на руках что-то бесконечно хрупкое. Не меч, не рог, а маленькое живое существо. Он чувствовал бы тепло крошечного тела, слышал бы мерное дыхание, не отравленное ложью или злобой. Он бы укрыл ее своим плащом, защищая от всего мира, и его руки, привыкшие убивать, стали бы самой надежной колыбелью.

Однажды к нему подошла юная дева из числа слуг. Она принесла ему кубок вина, надеясь, что тепло напитка и ее улыбка смогут пробить брешь в его броне.

– Господин Хеймдалль, – прошептала она, краснея, – вы всегда так одиноки здесь. Позвольте мне составить вам компанию этой ночью.

Хеймдалль медленно повернул голову. Он видел ее насквозь: ее наивное желание «спасти» его, ее тщеславную мысль о том, что именно она станет той, кто растопит сердце Стража.

– Ты думаешь, что в тебе есть что-то особенное? – его голос был подобен треску льда. – Твои помыслы скучны и предсказуемы. Ты хочешь власти, которую дает близость к трону, и капли жалости, которую принимаешь за любовь. Уходи, пока я не заставил тебя увидеть себя моими глазами.

Девушка отпрянула, едва не выронив кубок, и убежала в слезах. Хеймдалль снова остался один. Ему не нужны были женщины. Ему не нужны были интриги Асгарда. Он хотел только одного — чистоты.

Прошли годы. Рагнарек пришел и выжег старый мир. Один пал, поглощенный собственной жаждой знаний. Бальдур нашел свой конец в снегах Мидгарда. Асгард рухнул, но на его пепле Хеймдалль, выживший вопреки всему, стал тем, на чьи плечи легла ноша правления. Теперь он был Всеотцом нового мира.

Но трон не принес ему радости. Он принес ему возможность.

В глубоком покое своего чертога Хеймдалль стоял перед огромным чаном, в котором пульсировала чистая энергия Бивреста. Радужный свет озарял его лицо, делая золотые глаза почти прозрачными. У него не было жены, и он не желал ее искать. Его дитя должно было быть соткано из самого света, из чистоты, которой он так долго жаждал.

Он начал творить.

Это был изнурительный процесс. Хеймдалль не просто колдовал — он лепил. Своими руками он вытягивал из радужного сияния тончайшие нити, сплетая их в сосуды. Он закладывал основу из крепчайшего эфира, формируя крошечные кости, которые были бы прочнее стали, но легче пуха.

– Ты будешь моей, – шептал он, и его голос дрожал от небывалого волнения. – Никто не причинит тебе боли. Никто не скажет тебе, кем ты должна быть.

Он вплетал в ее плоть тишину утреннего неба и тепло первого луча солнца. Он создавал сознание, свободное от пороков асов. Когда работа была почти завершена, он вдохнул в созданную форму частицу собственной искры.

Свет вспыхнул так ярко, что на мгновение ослепил даже его. Хеймдалль зажмурился, а когда открыл глаза, сияние утихло, сменившись мягким мерцанием.

На пышной меховой подстилке, заранее приготовленной на его огромной кровати, лежало крошечное существо. Маленькая девочка, чья кожа казалась жемчужной в полумраке комнаты. Она потянулась, забавно растопырив крошечные пальчики, и вдруг... чихнула.

Этот звук, такой обыденный и живой, заставил сердце Хеймдалля пропустить удар. Девочка открыла глаза — они были такими же чистыми и золотыми, как у него, но в них не было горечи. Секунду спустя она сморщила личико и громко, требовательно заплакала.

– О боги... – Хеймдалль упал на колени перед кроватью. Его руки, всегда твердые, теперь заметно дрожали. – Тише, тише, маленькая радость. Я здесь.

Он осторожно, словно боясь сломать это чудо, взял ее на руки. Она была такой маленькой, что целиком помещалась на его предплечье. Хеймдалль прижал ее к груди, чувствуя, как ее плач вибрирует в его собственной клетке.

– Хель, – прошептал он имя, которое выбрал уже давно. – Моя Хель.

Он укутал ее в заранее подготовленные ткани из тончайшего шелка и шерсти, которые принесли молчаливые слуги. В дверь тихо постучали — вошла кормящая женщина, специально выбранная им из числа самых добрых и спокойных жительниц нового Асгарда.

Хеймдалль не сводил глаз с дочери, пока та ела, и даже когда женщина закончила и поклонилась, он не позволил ей забрать ребенка.

Прошло шесть лет.

Хель росла не по дням, а по часам, становясь отражением его души. Она была живой, любознательной и совершенно не боялась своего строгого отца, которого все остальные в Асгарде по-прежнему опасались.

Сегодня был долгий день. Хеймдалль решал споры выживших, восстанавливал стены и следил за порядком в мирах. Он устал, но когда он вошел в свои покои, вся усталость испарилась.

– Папа! – Хель, одетая в легкое платьице цветов радуги, подпрыгнула на огромной кровати. – Ты обещал, что мы будем играть!

– Я обещал, что мы будем отдыхать, – Хеймдалль попытался придать голосу строгость, но уголки его губ предательски дрогнули. – Хель, уже поздно. Время дневного сна.

– Но я не хочу спать! Я хочу прыгать! – она снова подпрыгнула, ее золотистые волосы рассыпались по плечам.

Хеймдалль вздохнул, снимая тяжелый пояс с мечом и откладывая его в сторону. Он подошел к кровати и, поймав дочку в воздухе, повалил ее на мягкие шкуры. Хель заливисто рассмеялась, пытаясь выбраться из его крепких объятий.

– Ты маленькая разбойница, – проворчал он, укладываясь рядом и притягивая ее к себе. – Весь Асгард дрожит перед моим взором, и только ты делаешь из меня посмешище.

– Потому что ты добрый, – Хель прижалась к его боку, мгновенно успокаиваясь. Она положила голову ему на грудь, в то самое место, где под доспехами билось сердце, живущее теперь только ради нее.

– Только для тебя, Хель, – тихо ответил он, перебирая пальцами ее мягкие волосы. – Только для тебя.

Он смотрел в потолок, слушая, как ее дыхание становится ровным и глубоким. В этой тишине, в этом тепле он наконец нашел то, чего Один и Бальдур никогда не смогли бы понять. Он не был больше просто Стражем или Всеотцом. Он был отцом. И в этом была его истинная сила.

Хеймдалль закрыл глаза, и впервые за многие столетия его сон был спокойным, лишенным видений грядущих катастроф. Ведь самое главное сокровище мира уже было в его руках.