Дочь джозеф Морган

Москва встретила актеров «Древних» неожиданно мягким весенним солнцем, которое золотило купола церквей и отражалось в стеклах современных высоток. Джозеф Морган, Клэр Холт, Дэниэл Гиллис, Натаниэль Бузолик и Фиби Тонкин прилетели в российскую столицу в рамках небольшого пресс-тура. После изматывающего перелета и нескольких интервью они решили, что им просто необходимо немного свежего воздуха и тишины.

Парк, в который они приехали по совету гида, был наполнен ароматом цветущей сирени и негромким гулом гуляющих людей. Они шли по аллее, скрытые за темными очками и кепками, надеясь на короткую передышку от вспышек камер и бесконечных вопросов о судьбе семьи Майклсонов.

– Знаете, здесь совсем иначе, чем я себе представляла, – негромко произнесла Фиби, поправляя легкий шарф. – В этом городе есть какая-то особенная, тяжелая величественность.

– Это называется история, дорогая, – отозвался Дэниэл, заложив руки в карманы пальто. – Она пропитывает здесь каждый камень.

Они свернули на боковую дорожку, ведущую к небольшому мемориалу, и внезапно разговоры стихли. Джозеф, шедший впереди, замедлил шаг и остановился. Остальные последовали его примеру.

В нескольких метрах от них, на скамье под бледной тенью березы, разыгрывалась сцена, которая мгновенно стерла с их лиц голливудский лоск. Две девушки сидели там, и одна из них, совсем молодая, в простом черном платье, буквально содрогалась от рыданий. Ее подруга, которую звали Вероника, крепко обнимала ее за плечи, шепча что-то утешительное, но ее собственные глаза были полны слез.

Перед ними стоял мужчина в военной форме. Его звали Дмитрий. Его лицо казалось высеченным из гранита, но руки, в которых он держал аккуратно сложенную камуфляжную форму и бережно упакованные личные вещи, едва заметно дрожали.

– Это всё, что удалось привезти, – голос Дмитрия был глухим и надтреснутым. – Он был героем, Вера. До последнего прикрывал своих.

Девушка в черном, которую звали Анна, протянула дрожащие руки и прижала к себе одежду мужа. Она уткнулась лицом в грубую ткань, словно пытаясь уловить в ней запах родного человека, и закричала — тихо, надрывно, так, что у Клэр Холт по спине пробежал мороз.

– Завтра в десять, – добавил Дмитрий, глядя в сторону, чтобы не видеть этого невыносимого горя. – Похороны на Аллее Славы. Мы всё организуем, не беспокойся ни о чем.

Вероника кивнула, вытирая слезы свободной рукой.

– Спасибо, Дима. Спасибо, что пришел.

Актеры стояли неподвижно, чувствуя себя невольными свидетелями глубочайшей человеческой трагедии. Джозеф Морган, который на экране привык воплощать образ бессмертного и жестокого Клауса, сейчас выглядел совершенно потерянным. Реальность оказалась куда страшнее любого сценария.

– Боже мой, – прошептала Клэр, прикрыв рот ладонью. – Посмотрите на нее. Она же...

Только сейчас, когда Анна немного выпрямилась, стало заметно, что черное платье облегает заметно округлившийся живот. Она была примерно на пятом месяце беременности. Ребенок, который никогда не увидит своего отца.

– Это невыносимо, – Натаниэль Бузолик покачал головой, в его глазах читалась глубокая печаль. – Мы играем в войну перед камерами, а здесь... здесь настоящая жизнь. И настоящая смерть.

Дмитрий, заметив группу иностранцев, которые явно выделялись на фоне обычных прохожих, на мгновение задержал на них взгляд. В его глазах не было злости, только бесконечная усталость человека, видевшего слишком много. Он кивнул им — коротко, по-мужски — и, развернувшись, медленно пошел прочь по аллее.

Фиби Тонкин сделала шаг вперед, ведомая каким-то внутренним порывом, но Дэниэл мягко коснулся ее локтя, останавливая.

– Не сейчас, Фиби. Им нужно побыть одним.

– Но мы не можем просто уйти, – возразила она, и по ее щеке скатилась слеза. – Она потеряла мужа. Ее ребенок остался сиротой еще до рождения. Это... это так несправедливо.

Вероника тем временем пыталась помочь Анне подняться. Девушка в черном платье казалась совсем маленькой и хрупкой под тяжестью своего горя. Она прижимала сверток с формой к животу, словно защищая своего еще не родившегося малыша этой последней памятью об отце.

– Пойдем, Аня, – тихо сказала Вероника. – Тебе нужно прилечь. Завтра будет тяжелый день.

Когда девушки медленно пошли в сторону выхода из парка, Джозеф обернулся к своим друзьям. Его лицо было бледным.

– Мы завтра никуда не улетаем, так? – спросил он, хотя это был не вопрос, а утверждение.

– Наш рейс вечером, Джозеф, – напомнил Натаниэль.

– Отмените его, – Морган посмотрел на Клэр и Фиби. – Мы должны быть там. Завтра в десять. Мы не можем просто пройти мимо, увидев такое.

– Ты прав, – Клэр вытерла глаза и решительно кивнула. – Мы часто говорим о семье, о верности, о жертвенности в наших сериалах. Но эта девушка... она сейчас проходит через настоящий ад. И если наше присутствие или помощь хоть на йоту облегчат ее ношу, мы обязаны это сделать.

Весь оставшийся вечер в отеле прошел в тишине. Актеры, которые обычно любили обсуждать прошедший день и смеяться над шутками Натаниэля, разошлись по своим номерам. Каждый думал о той сцене в парке.

На следующее утро Москва была окутана серым туманом. Актеры оделись в строгое и черное. Они не брали с собой охрану, не вызывали лимузины. Просто вызвали обычное такси и поехали по адресу, который Джозеф успел узнать у одного из работников парка, знавшего Дмитрия.

Кладбище встретило их строгим порядком и звуками военного оркестра. Народу было много: сослуживцы в форме, родственники, просто неравнодушные люди. В центре, у свежевырытой могилы, стоял гроб, накрытый государственным флагом.

Анна стояла впереди всех. Она казалась призраком в своем черном наряде, ее лицо было белым как мел. Вероника поддерживала ее под руку, а рядом стоял Дмитрий, вытянувшись в струнку.

Когда церемония началась, актеры встали чуть поодаль, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Но в какой-то момент Вероника обернулась и узнала их. Ее глаза расширились от удивления, но она лишь едва заметно кивнула, принимая их молчаливое соболезнование.

Прозвучали залпы почетного караула. Каждый выстрел отдавался в сердцах присутствующих тяжелым ударом. Когда пришло время прощаться, Анна опустилась на колени перед гробом. Она что-то шептала, прижимая ладонь к животу, и те, кто стоял рядом, клялись потом, что видели, как в этот момент тучи разошлись и на гроб упал единственный луч солнца.

После окончания церемонии, когда люди начали медленно расходиться, актеры подошли к девушкам.

– Мы не хотели мешать, – тихо произнес Джозеф, обращаясь к Веронике. – Мы видели вас вчера в парке. Мы из другой страны, мы актеры... но боль не имеет границ и национальностей.

Вероника посмотрела на него, затем на Клэр и Фиби, которые стояли с красными от слез глазами.

– Спасибо, что пришли, – ответила она шепотом. – Аня сейчас не в состоянии говорить, но... это важно. Важно знать, что мир не отвернулся.

Фиби подошла к Анне и, не говоря ни слова, протянула ей руку. Анна подняла глаза — в них была такая бездонная пустота, что у Фиби перехватило дыхание. Но когда их пальцы соприкоснулись, Анна вдруг слабо сжала руку актрисы.

– Он очень ждал сына, – вдруг произнесла Анна. Это были первые слова, которые они от нее услышали. Голос был тонким, как натянутая струна. – Он говорил, что у него будет самое счастливое детство.

– Оно будет таким, – горячо пообещала Клэр, подходя ближе. – Мы... мы бы хотели помочь. У нас есть фонд, есть возможности. Пожалуйста, позвольте нам позаботиться о том, чтобы у вашего ребенка было всё необходимое.

Дмитрий, стоявший за спиной девушек, внимательно посмотрел на Джозефа.

– Вы ведь те самые ребята из телевизора? – спросил он негромко. – Моя сестра смотрит ваш сериал.

– Сейчас это не имеет значения, – ответил Дэниэл Гиллис, протягивая руку солдату. – Сегодня мы просто люди, которые сопереживают вашей утрате. Спасибо вам за вашу службу.

Дмитрий крепко пожал его руку. В этом жесте было больше понимания, чем в любых словах.

Они провели на кладбище еще около часа. Актеры помогали Веронике довести Анну до машины, Джозеф о чем-то долго говорил с Дмитрием, записывая номер телефона. Они не думали о сорванных графиках, о пропущенных рейсах или о том, как это будет выглядеть в новостях.

Когда они наконец вернулись в отель, чтобы забрать вещи, в лобби их ждала тишина.

– Знаете, – сказал Натаниэль, глядя в окно на вечернюю Москву. – Мы часто играем существ, которые живут вечно. Но сегодня я понял, что истинное бессмертие — это не кровь и не магия. Это память, которую мы оставляем в детях, и та любовь, которая заставляет совершенно чужих людей плакать вместе с тобой.

– Мы обязательно вернемся, – добавил Джозеф, поправляя сумку на плече. – Я обещал Дмитрию. И Анне. Мы проследим, чтобы этот малыш ни в чем не нуждался.

Они уезжали из России другими людьми. Блеск Голливуда померк перед лицом настоящей, неприкрытой жизни, где горе было черным, как платье вдовы, а надежда — тихой, как движение ребенка в утробе матери, потерявшей самое дорогое. Москва провожала их огнями, и каждый из них увозил в сердце частицу той боли и той силы, которую они встретили в обычном городском парке.