Если я исчезну, ты заметишь?

Париж задыхался. Монарх выпускал акум одну за другой, и город, некогда сияющий огнями любви, теперь напоминал натянутую струну, готовую лопнуть в любой момент. Небо вечно затягивало свинцовыми тучами, а воздух казался густым от коллективной тревоги. Но для Лайлы Росси этот хаос был лишь идеальным шумовым фоном. В грохоте обрушивающихся зданий и криках испуганных горожан ей было легче всего оставаться незамеченной.

Она сидела на скамье в парке, скрытая тенью раскидистого каштана. На коленях лежал блокнот, но Лайла в него не смотрела. Её взгляд, острый и холодный, как лезвие скальпеля, был прикован к фигуре в нескольких десятках метров.

Маринетт Дюпен-Чен.

Сегодня Маринетт выглядела измотанной. Под глазами залегли тени, розовый жакет казался помятым, а пальцы нервно перебирали ремешок сумки. Она стояла рядом с Адрианом Агрестом. Они просто разговаривали — обычная сцена, которую прохожие сочли бы милой картинкой «лучших друзей». Адриан что-то мягко объяснял, положив руку ей на плечо, и Маринетт на мгновение прикрыла глаза, словно ища в этом жесте опору.

Лайла почувствовала, как внутри неё что-то неприятно шевельнулось. Это не была ревность в привычном понимании — она не хотела быть на месте Адриана, ей не нужны были его пустые утешения. Её злило само наличие этого «белого шума». Адриан был лишним элементом в кадре, мешающим чистоте наблюдения. Он забирал ту часть внимания Маринетт, которая, по логике Лайлы, должна была принадлежать только их противостоянию.

— Глупая, доверчивая Маринетт, — прошептала Лайла, едва шевеля губами. — Ты ищешь стабильности там, где её нет.

Она достала телефон и сделала снимок. Щелчок затвора потонул в далеком грохоте — где-то в районе Лувра Сентимонстр в очередной раз крушил мостовую. Лайла увеличила изображение. Лицо Маринетт на экране было искажено усталостью. Каждая деталь — выбившаяся прядь иссиня-чёрных волос, дрожащая нижняя губа, то, как она переносит вес с одной ноги на другую — всё это заносилось в ментальный архив Лайлы.

Она знала о Маринетт больше, чем кто-либо. Она знала, в какое время та выходит из пекарни, какой сорт чая предпочитает, когда у неё дрожат руки после очередной «атаки злодея». Лайла называла это «изучением противника». Это звучало профессионально, логично, безопасно. Но внутри росло иное чувство — тёмная, вязкая потребность не просто разрушить Маринетт, а стать единственным смыслом её беспокойства.

Адриан попрощался и ушёл, оставив Маринетт одну. Та постояла минуту, глядя ему вслед, а затем глубоко вздохнула и направилась к выходу из парка. Лайла плавно поднялась. Её движения были лишены суеты. Она знала, что сейчас произойдёт.

Она пошла наперерез, рассчитав шаги так, чтобы их «случайная» встреча произошла в самом узком месте аллеи.

— Ой! — Лайла изящно покачнулась, когда они почти столкнулись. — Маринетт? Прости, я совсем тебя не заметила, я так расстроена из-за этих новостей о Монархе...

Маринетт вздрогнула. Её интуиция, обострённая месяцами сражений, мгновенно подала сигнал тревоги. Она отступила на шаг, и в её глазах промелькнуло знакомое выражение: смесь недоверия, усталости и глухого раздражения.

— Привет, Лайла, — голос Маринетт был сухим. — Ничего страшного. Я просто шла домой.

— Ты выглядишь ужасно, дорогая, — Лайла сделала шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство Маринетт. Она протянула руку, словно хотела поправить воротник её жакета, но Маринетт едва заметно уклонилась. — Эти атаки... они так сильно на тебя влияют? Я видела, как ты разговаривала с Адрианом. Он, конечно, милый, но он не понимает, каково это — нести на себе такой груз, правда?

Маринетт нахмурилась. В словах Лайлы всегда был второй слой, тонкий яд, который трудно было распознать сразу.

— О чём ты говоришь? Адриан — мой друг. И всем сейчас тяжело.

— Конечно, конечно, — Лайла улыбнулась, и эта улыбка не затронула её глаз. — Просто... береги себя. Мне бы не хотелось, чтобы ты сломалась. Кто же тогда будет выводить меня на чистую воду, если ты потеряешь ко всему интерес?

Маринетт посмотрела ей прямо в глаза. В этот момент Лайла почувствовала почти физический укол удовольствия. Это был тот самый взгляд — сфокусированный, острый, направленный исключительно на неё. В мире, полном хаоса и безликих фанатов, только этот взгляд Маринетт Дюпен-Чен казался Лайле настоящим.

— Я не сломаюсь, Лайла. И я всё ещё слежу за тобой.

— Рада это слышать, — Лайла склонила голову набок. — Это взаимно.

Маринетт обошла её и быстро зашагала прочь. Лайла осталась стоять на месте, глядя ей в спину. Она чувствовала, как сердце бьётся чуть быстрее обычного. Это не было страхом. Это был триумф охотника, который обнаружил, что добыча начала замечать его присутствие.

***

Следующие три дня Лайла не появлялась в школе. Она знала, что это создаст вакуум. Она сидела в своей комнате, завешенной плотными шторами, и просматривала записи. В её распоряжении были десятки аккаунтов в соцсетях, через которые она косвенно следила за жизнью класса.

Она видела фотографии, которые выкладывала Аля. На одной из них Маринетт сидела за партой, и её взгляд то и дело возвращался к пустому месту, которое обычно занимала Лайла.

«Она ищет меня», — билось в голове Лайлы пульсирующей мыслью. — «Она ждёт удара. Она не может расслабиться, потому что не знает, где я».

Эта власть над чужим спокойствием опьяняла. Лайла не просто манипулировала классом, она создавала реальность, в которой Маринетт была вынуждена постоянно думать о ней. Это была форма близости — извращённая, односторонняя, но бесконечно более глубокая, чем та платоническая дружба, которую Маринетт разделяла с Адрианом.

На четвёртый день Лайла вернулась.

Она вошла в класс в середине урока, извинившись перед мадам Бюстье тихим, надломленным голосом. Она рассказала короткую, но убедительную историю о том, как её мать едва не пострадала при последней атаке акумы, и как ей пришлось провести эти дни в больнице. Класс, как обычно, рассыпался в сочувствии.

Лайла ловила на себе взгляды. Но её интересовал только один.

Маринетт сидела, сжав ручку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она не верила ни единому слову. Она видела ложь, видела фальшь в каждом движении Лайлы. И Лайла это обожала.

На перемене Маринетт перехватила её у шкафчиков.

— С твоей мамой всё в порядке? — спросила Маринетт. Её голос дрожал от сдерживаемого гнева.

— О, Маринетт, как мило с твоей стороны спросить, — Лайла открыла шкафчик, глядя на свое отражение в маленьком зеркальце. — Да, ей лучше. А что? Ты выглядишь так, будто разочарована.

— Я знаю, что ты лжёшь, — прошипела Маринетт, сделав шаг ближе. — В тот день не было атак в том районе, о котором ты говорила. Я проверяла новости.

Лайла медленно повернулась к ней. Её лицо было абсолютно спокойным, почти нежным.

— Ты проверяла? — повторила она тихим, вкрадчивым голосом. — Ты потратила своё время, чтобы проверить мою историю? Маринетт... я и не знала, что ты так внимательна ко мне.

Маринетт замерла. Она вдруг осознала, как это звучит. Она действительно потратила вечер, изучая карту атак и сопоставляя их с рассказами Лайлы.

— Я просто не хочу, чтобы ты снова всех обманывала, — попыталась оправдаться она, но уверенность в её голосе пошатнулась.

— Нет, дело не в этом, — Лайла сократила расстояние между ними до минимума. Она чувствовала запах печенья и чего-то цветочного, исходящий от Маринетт. — Тебе просто нужно знать, где я. Тебе нужно контролировать меня так же сильно, как мне — тебя. Мы с тобой две стороны одной медали, Маринетт. Тебе страшно, когда меня нет рядом, потому что тогда ты не знаешь, откуда ждать угрозы. Тебе нужна эта тревога. Тебе нужна я.

— Это неправда, — выдохнула Маринетт, но не отстранилась.

— Правда, — Лайла протянула руку и коснулась кончиками пальцев плеча Маринетт, там, где три дня назад лежала рука Адриана. — Он никогда не поймёт тебя так, как я. Он видит в тебе «просто друга» или «добрую Маринетт». А я вижу всё остальное. Твою ярость, твою подозрительность, твою силу. Ты показываешь своё настоящее лицо только мне.

Маринетт резко оттолкнула её руку.

— Ты сумасшедшая, Лайла.

— Возможно, — Лайла улыбнулась, и в этой улыбке было что-то пугающе искреннее. — Но ты только что признала, что думала обо мне все эти три дня. Разве это не делает нас... ближе?

Маринетт развернулась и почти бегом бросилась прочь по коридору. Лайла проводила её долгим взглядом. Она видела, как дрожат плечи девушки, как та запуталась в собственных эмоциях.

Лайла прислонилась к шкафчику и закрыла глаза. В её голове крутились кадры: Маринетт в парке, Маринетт в классе, Маринетт, смотрящая на неё с ненавистью. Это была её личная коллекция. Её Bad Romance, где вместо любви была одержимость, а вместо доверия — тотальный контроль.

Париж снаружи продолжал содрогаться от атак Монарха. Злодеи рождались из чужой боли и страха, но Лайле не нужен был магический талисман, чтобы создать своего собственного монстра. Ей достаточно было просто наблюдать.

Она знала, что сегодня вечером Маринетт снова будет лежать в кровати и прокручивать их разговор в голове. Она будет искать доказательства лжи, будет злиться, будет бояться. И в этом тёмном, тревожном пространстве её мыслей Лайла Росси будет единственной королевой.

— Ты не сможешь оторваться, Маринетт, — прошептала Лайла в пустоту коридора. — Потому что я — единственная, кто смотрит на тебя по-настоящему.

Она достала телефон и удалила фотографию Маринетт с Адрианом. Теперь в её галерее остались только снимки, где Маринетт была одна. Или где она смотрела прямо в камеру — прямо на Лайлу.

Мир вокруг мог рушиться, Монарх мог победить или проиграть, но в этой маленькой психологической войне Лайла уже получила свой главный приз. Она стала центром вселенной Маринетт Дюпен-Чен, и этот контроль был слаще любой власти над Парижем.

Дождь застучал по окнам школы, смывая пыль с подоконников. Лайла поправила волосы, нацепила свою привычную маску дружелюбной и хрупкой девушки и медленно пошла на следующий урок. Она знала, что Маринетт уже там. И она знала, что как только она переступит порог, Маринетт поднимет голову.

Всё шло именно так, как она рассчитала.