Дыыолцл

Летний зной Хоукинса застыл в комнате Майка вязким, липким маревом. Окно было приоткрыто, но воздух не двигался, лишь занавески лениво вздрагивали от редких вздохов ветра. Они сидели на полу, окруженные листами бумаги, справочниками и кубиками для D&D, но игра не клеилась. Майк уже полчаса увлеченно рассказывал о планах на свидание с Эл, о том, как сильно он ее любит и как «правильно» всё у них складывается.

– Знаешь, Уилл, это так круто, когда всё на своих местах, – Майк откинулся на кровать, закинув руки за голову. – Я имею в виду, мы с ней созданы друг для друга. Не то что эти… ну, ты понял. Извращенцы, о которых в новостях говорят. Вчера видел в городе двоих парней, шли под ручку. Тошно смотреть, серьезно. Это же просто против природы. Больные люди.

Уилл замер, сжимая в руке карандаш так сильно, что грифель с хрустом сломался. В груди что-то оборвалось. Годы молчания, годы подавления собственной сути, годы обожания человека, который сейчас называл его само существование «болезнью», вдруг превратились в раскаленную лаву. Страх, который всегда сдерживал Уилла, внезапно испарился, оставив после себя лишь горькую, отчаянную ярость.

– Против природы, значит? – голос Уилла прозвучал непривычно низко.

Майк даже не обернулся, продолжая смотреть в потолок.

– Ну да. Это мерзко, Уилл. Я рад, что мы с тобой нормальные. Не представляю, как можно вообще до такого додуматься.

Уилл резко поднялся. В два шага он оказался рядом с кроватью и, прежде чем Майк успел что-то сообразить, навис над ним. В глазах Байерса горел огонь, которого Майк никогда раньше не видел.

– Уилл? Ты чего? – Майк нахмурился, пытаясь сесть, но Уилл толкнул его обратно в грудь, вжимая в матрас.

– Ты даже не представляешь, Майк, – прошептал Уилл, и в следующую секунду он накрыл губы друга своими.

Это не был нежный поцелуй. Это было нападение. Уилл впился в губы Майка с накопленной годами жаждой, кусая их до крови, сминая, заставляя почувствовать всю свою боль. Майк замер на долю секунды от шока, а затем начал яростно брыкаться.

– М-мм! Уилл, пусти! Ты что, сдурел?! – Майк вырвался, отпихнув Уилла, и вскочил, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его лицо исказилось от отвращения и ужаса. – Ты что творишь, черт возьми?! Это шутка такая? Это не смешно!

– Это не шутка, Майк, – Уилл снова двинулся на него, медленно и неотвратимо. – Я люблю тебя. Я всегда тебя любил. Больше, чем Эл. Больше, чем кого-либо.

– Заткнись! Не смей так говорить! – Майк попятился, пока не уперся спиной в стену. – Ты… ты один из них? Ты гей? О господи, Уилл, это мерзко! Отойди от меня!

Но Уилл уже не мог остановиться. Барьеры рухнули. Он снова бросился на Майка, сбивая его с ног прямо на ковер. Майк сопротивлялся, размахивал кулаками, пытался ударить, но Уилл, движимый каким-то безумным адреналином, перехватил его запястья и прижал их к полу над головой.

– Пусти меня! Уилл, остановись, мне больно! – кричал Майк, его голос сорвался на хрип. – Ты больной! Ты гребаный извращенец! Помогите!

– Никто не придет, Майк. Дома никого нет, – Уилл тяжело дышал, глядя прямо в расширенные от ужаса зрачки друга. – Ты всегда говорил, что мы лучшие друзья. Так почувствуй, каково это — быть со мной.

Уилл приник к шее Майка, оставляя на бледной коже яркие, болезненные засосы. Майк дергался под ним, извиваясь всем телом, пытаясь сбросить Уилла, но тот навалился всем весом, лишая возможности маневра.

– Уилл, пожалуйста… – голос Майка дрогнул, в нем послышались слезы. – Остановись. Мы же друзья. Ты не можешь так… это неправильно…

– Для тебя — неправильно, а для меня — это единственное, что имеет смысл, – Уилл отпустил одну руку Майка и быстро начал расстегивать его ремень.

– Нет! Нет! – Майк забился еще сильнее, его локти бились о пол, он пытался ударить Уилла коленом в живот, но Уилл ловко увернулся и придавил его ноги своими.

Уилл действовал грубо, почти механически, ведомый отчаянием. Он сорвал с Майка джинсы вместе с бельем, игнорируя мольбы и проклятия, которые сыпались из уст друга. Когда кожа Майка коснулась прохладного воздуха комнаты, тот задрожал.

– Пожалуйста, Уилл… не надо… я ненавижу это… я ненавижу тебя! – выкрикнул Майк, задыхаясь.

Уилл на мгновение замер, услышав эти слова, но затем его лицо ожесточилось еще сильнее. Он спустился ниже, и прежде чем Майк успел сообразить, что происходит, Уилл взял его возбужденную плоть — реакцию тела, которую Майк не мог контролировать, несмотря на ужас — в рот.

Майк издал звук, похожий на задушенный вскрик. Его пальцы впились в волосы Уилла, пытаясь оттащить его, но движения Уилла были уверенными и жадными. Он использовал язык и губы так, словно пытался выпить саму душу Майка. Майк стонал, и это были стоны не удовольствия, а мучительного противоречия. Его тело предательски откликалось на ласки, в то время как разум кричал от отвращения.

– Хватит… прошу… – Майк закрыл глаза, из-под век покатились слезы. – Это так грязно… Уилл, зачем ты это делаешь?

Уилл оторвался от него, его губы блестели. Он посмотрел на Майка — красного, растрепанного, сломленного — и в его сердце не шевельнулось жалости. Только жгучая потребность довести дело до конца.

– Чтобы ты запомнил это навсегда, – прошептал Уилл.

Он быстро избавился от собственной одежды. Майк попытался отползти, но Уилл схватил его за щиколотку и дернул на себя.

– Нет, Уилл, нет! Пожалуйста, только не это! – Майк сорвался на крик, его руки скребли по полу, пытаясь найти опору. – Я не хочу! Мне противно!

Уилл не слушал. Он перевернул Майка на живот, прижимая его лицом к ковру. Майк глухо стонал в ворс, его плечи сотрясались от рыданий. Уилл не использовал смазку — в этом акте не было места нежности. Он вошел в Майка одним резким толчком.

Майк вскрикнул, впиваясь ногтями в ковер. Боль была резкой, ослепляющей, она прошила его насквозь.

– Уилл… больно… остановись… – шептал он, его голос был едва слышен.

Но Уилл начал двигаться. Сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее. Каждый толчок отдавался в теле Майка глухими ударами. Он чувствовал себя грязным, растоптанным, уничтоженным. Его лучший друг, его «нормальный» мир рушился с каждым движением.

– Ты же любишь меня, Майк? – шептал Уилл ему в ухо, его дыхание обжигало кожу. – Скажи, что любишь.

– Я… я ненавижу тебя… – всхлипнул Майк, но его голос сорвался, когда Уилл нашел внутри него точку, заставившую тело Майка выгнуться дугой против его воли.

Уилл продолжал, не обращая внимания на сопротивление, которое становилось всё слабее. Майк просто затих, уткнувшись лицом в сгиб локтя, лишь изредка вздрагивая от особенно сильных толчков. Он чувствовал, как внутри него всё горит, как стыд заливает его сознание черной волной.

Когда всё закончилось, Уилл тяжело рухнул на спину Майка, тяжело дыша. В комнате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тихими всхлипами Майка.

Уилл отстранился, медленно одеваясь. Он смотрел на Майка, который так и остался лежать на животе, не двигаясь, словно сломанная кукла.

– Теперь ты знаешь, – сказал Уилл, его голос был пустым. – Теперь ты никогда не сможешь сказать, что мы «просто друзья».

Майк ничего не ответил. Он только сильнее сжался в комок, обхватив себя руками, пытаясь закрыться от мира, который только что перестал существовать. Он ненавидел Уилла. Он ненавидел себя. И больше всего он ненавидел то, что теперь эта темнота навсегда останется между ними.

Уилл подошел к двери, на мгновение обернулся, глядя на дрожащую спину друга, и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В этот день в Хоукинсе закончилось детство, и на его руинах не осталось ничего, кроме горечи и несмываемой грязи.