Ылцдцлоыы

В подвале дома Уилеров пахло пылью, старыми комиксами и тем особенным уютом, который годами связывал Майка и Уилла. Но сегодня этот воздух казался Уиллу удушающим. Он сидел на краю дивана, наблюдая, как Майк увлеченно перебирает фигурки для новой кампании D&D, то и дело отвлекаясь на рацию, чтобы перекинуться парой ласковых слов с Одиннадцать.

– Она такая классная, Уилл, – Майк улыбнулся, глядя куда-то сквозь стену. – Иногда мне кажется, что я вообще её не заслуживаю. Она такая... правильная. Понимаешь?

Уилл сжал пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. Он понимал. Он понимал это уже несколько лет, пока его собственное сердце медленно превращалось в пепел.

– Да, Майк. Понимаю, – тихо ответил Уилл, чувствуя, как внутри закипает горечь.

– Вчера в школе видел, как парни из старших классов обсуждали того парня из театрального кружка, – Майк поморщился, его лицо исказилось в гримасе брезгливости. – Ну, ты знаешь, про которого говорят, что он... из этих. Честно, меня чуть не вырвало. Это же просто противоестественно. Как можно вообще хотеть другого парня? Это же мерзость, Уилл. Болезнь какая-то.

Слова Майка ударили наотмашь. Каждый раз, когда Майк открывал рот, чтобы выразить свою неприязнь к «таким людям», Уилл чувствовал, как внутри него что-то умирает. Майк был его миром, его лучшим другом, его защитником... и его личным палачом.

– Ты правда так думаешь? – голос Уилла дрогнул.

– Конечно! – Майк обернулся к нему, его глаза горели праведным негодованием. – Это же против всех правил. Эл – это свет, это любовь. А то, что делают эти извращенцы – это просто грязь. Я бы никогда не смог даже руки пожать такому человеку, если бы знал наверняка.

В этот момент в голове Уилла что-то щелкнуло. Годы подавления, годы тихой любви, годы боли от Изнанки и еще большей боли от реальности слились в один оглушительный взрыв. Его чувствительная натура, его доброта – всё это отступило перед первобытным отчаянием.

– Значит, грязь? – Уилл резко встал.

– Уилл, ты чего? – Майк нахмурился, заметив странный блеск в глазах друга.

Уилл не ответил. Он сократил расстояние между ними в два шага. Прежде чем Майк успел среагировать, Уилл толкнул его в грудь, вжимая в спинку дивана, и накрыл его губы своими.

Это не был нежный поцелуй, о котором Уилл мечтал в своих самых сокровенных фантазиях. Это было нападение. Отчаянное, злое, пропитанное накопленной жаждой.

Майк замер на секунду от шока, его глаза расширились. Но когда до него дошло, что происходит, он начал яростно вырываться.

– Ты что творишь?! – Майк попытался оттолкнуть его, его голос сорвался на крик. – Уилл, отвали! Ты с ума сошел?!

Но Уилл, обычно такой хрупкий и тихий, сейчас обладал силой одержимого. Он не слышал протестов. Он чувствовал вкус Майка – вкус колы, соленых чипсов и чего-то, что принадлежало только Майку. Он вцепился в плечи друга, игнорируя удары по своим рукам.

– Заткнись, Майк, просто заткнись, – прошипел Уилл, отрываясь от его губ лишь на мгновение, чтобы тут же впиться в его шею.

– Это мерзко! Перестань! – Майк задыхался от ярости и отвращения. – Ты один из них? Ты... ты больной! Отпусти меня!

Майк пытался ударить его, но Уилл навалился всем телом, блокируя движения друга своими коленями. Он действовал быстро, словно боялся, что если остановится хоть на секунду, то просто рассыплется в пыль. Его руки, дрожащие, но решительные, скользнули под футболку Майка, обжигая кожу холодом пальцев.

– Тебе же противно, да? – голос Уилла был едва узнаваем. – Тебе мерзко? Но ты посмотри на меня, Майк! Это я! Это всё тот же Уилл!

– Нет, ты не Уилл! Ты гребаный извращенец! – Майк дернулся, пытаясь сбросить его, но Уилл уже расстегивал его ремень. – Я убью тебя, слышишь? Остановись!

Уилл не останавливался. Он действовал как в тумане. Его губы снова нашли рот Майка, заглушая новые проклятия. Он ласкал его грубо, требовательно, вырывая у Майка невольные вздохи, которые тот отчаянно пытался превратить в рычание.

– Пожалуйста... – прошептал Уилл в самые губы Майка, хотя это не была просьба о пощаде. Это был приказ.

Когда рука Уилла коснулась самого сокровенного, Майк содрогнулся всем телом. В его глазах читался ужас, смешанный с непониманием того, почему его собственное тело предательски реагирует на эти прикосновения.

– Нет... нет, нет, – Майк мотал головой, его лицо покраснело. – Я люблю Эл! Уилл, прекрати, я ненавижу тебя!

– Ненавидь, – выдохнул Уилл, опускаясь на колени перед ним. – Ненавидь меня сколько хочешь, но ты почувствуешь меня.

Уилл действовал ртом и руками с пугающей самоотдачей. Он хотел оставить на Майке клеймо, хотел, чтобы Майк никогда больше не смог смотреть на себя или на Одиннадцать, не вспоминая об этом моменте в подвале. Майк продолжал сопротивляться, его руки вцепились в волосы Уилла, пытаясь оттащить его, но движения становились всё более хаотичными, а протесты – всё тише.

– Ты... ты чудовище, – прохрипел Майк, закидывая голову назад. Его пальцы сжали плечи Уилла так сильно, что наверняка остались синяки.

Уилл чувствовал каждое содрогание тела друга. Он чувствовал, как Майк борется сам с собой, как его гомофобия сталкивается с физиологией, как его идеальный мир рушится под натиском этой "грязи".

Когда всё закончилось, в подвале воцарилась оглушительная, тяжелая тишина.

Уилл медленно поднялся с колен, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его взгляд был пустым. Он посмотрел на Майка, который сидел на диване, тяжело дыша, с растрепанными волосами и расстегнутой одеждой. В глазах Майка была не просто ярость – там была чистая, незамутненная ненависть.

– Уходи, – голос Майка был тихим, но в нем слышался звон стали.

– Майк... – Уилл сделал шаг вперед, его гнев внезапно испарился, оставив после себя лишь выжженную пустыню стыда.

– Уходи! – Майк вскочил, его кулаки были сжаты. – Если я еще раз увижу тебя... если ты хоть раз приблизишься ко мне или к Эл... я клянусь, я уничтожу тебя. Ты мне больше не друг. Ты вообще никто. Ты просто кусок дерьма.

Майк схватил первую попавшуюся фигурку со стола и со всей силы швырнул её в стену рядом с головой Уилла. Пластик разлетелся на куски.

– Убирайся из моего дома, извращенец!

Уилл стоял неподвижно еще секунду, глядя на человека, которого любил больше жизни. Он увидел, как Майк судорожно вытирает губы, словно пытаясь смыть саму память о поцелуе.

Уилл развернулся и медленно пошел к лестнице. С каждым шагом он чувствовал, как невидимая нить, связывавшая их все эти годы, натягивается и, наконец, с резким звуком лопается.

Он вышел на прохладный вечерний воздух Хоукинса. Велосипед стоял на траве, там, где он его оставил. Уилл сел на него и поехал прочь, зная, что дороги назад больше нет. Он сделал то, что хотел. Он разрушил всё. И в этой тишине ночи он понял, что Майк был прав в одном: теперь они действительно никогда не будут прежними.

А в подвале дома Уилеров Майк сидел на полу, обхватив голову руками, и его трясло от рыданий, которые он никак не мог остановить. Он ненавидел Уилла. Он ненавидел себя. Но больше всего он ненавидел то, что в глубине души, в самый постыдный момент, он на мгновение перестал бороться.