Ышцоцолц

Вечер в Хоукинсе выдался душным. Грозовые тучи стягивались над городом, обещая тяжёлый ливень, но пока лишь липкая жара просачивалась сквозь щели в подвале Уилеров. Майк развалился на диване, закинув ноги на кофейный столик. Его тёмные кудри разметались по подушке, а на лице блуждала та самая глупая улыбка, которая появлялась у него каждый раз, когда он вспоминал об Оди.

– Она такая невероятная, Уилл, – Майк вздохнул, уставившись в потолок. – Иногда я смотрю на неё и не верю, что она выбрала меня. Это же... ну, это правильно. Мужчина и женщина, как в кино. Это естественно. Не то что эти извращенцы, о которых по телеку говорят. Помнишь ту новость про марш в Сан-Франциско? Господи, какая мерзость. Как можно вообще хотеть прикоснуться к парню? Меня аж передёргивает от одной мысли.

Уилл, сидевший в тени за своим мольбертом, крепче сжал кисть. Каждое слово Майка вонзалось в него раскалённой иглой. «Мерзость». «Извращенцы». «Правильно». Он чувствовал, как внутри него закипает ядовитая смесь из обожания и жгучей обиды. Он любил этого высокого, упрямого парня больше жизни, но знал, что для Майка он — лишь «свой парень», лучший друг, с которым можно обсудить девчонок.

– Да, Майк, я понимаю, – тихо ответил Уилл, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Хочешь колы? Я принёс из кухни.

– О, да, чувак, пить хочется смертельно, – Майк даже не взглянул на друга, продолжая витать в своих мечтах об Одиннадцатой.

Уилл потянулся к сумке. Его пальцы коснулись маленького пузырька, который он выменял у одного сомнительного старшеклассника, пообещав нарисовать для того плакат. «Пару капель, и он проспит до утра так, что пушкой не разбудишь», — так ему сказали. Сердце Уилла колотилось о рёбра, словно пойманная птица. Он знал, что это предательство. Знал, что если Майк узнает, он возненавидит его навсегда. Но жажда, копившаяся годами, была сильнее страха.

Он аккуратно вылил содержимое флакона в стакан с газировкой и протянул его Майку.

– Держи. За нашу дружбу?

– За нас, Уилл! – Майк взял стакан и осушил его почти наполовину. – Ты лучший из всех, кого я знаю.

Спустя пятнадцать минут веки Майка начали тяжелеть. Он попытался что-то сказать о новой кампании в «Подземельях и Драконах», но его слова превратились в невнятное бормотание.

– Что-то я... притомился... – прошептал он, роняя голову на спинку дивана.

Уилл замер, наблюдая. Он ждал ещё десять минут, пока дыхание Майка не стало глубоким и мерным. Тишина в подвале стала осязаемой, нарушаемой лишь далёким рокотом грома. Уилл медленно поднялся со своего места и подошёл к дивану.

Майк спал. Его лицо во сне казалось мягче, исчезла та вечная складка между бровями, которая появлялась, когда он злился или спорил. Уилл опустился на колени рядом с диваном, чувствуя, как его собственное дыхание становится прерывистым.

– Прости меня, Майк, – прошептал он, протягивая дрожащую руку.

Он коснулся пальцами щеки друга. Кожа была тёплой и немного влажной от жары. Это простое прикосновение отозвалось разрядом тока во всём теле Уилла. Он провёл кончиками пальцев по линии челюсти, спускаясь к шее, где под тонкой кожей бился ровный пульс. Майк не пошевелился. Он был полностью во власти Уилла.

Одержимость, которую Байерс подавлял месяцами, прорвалась наружу. Он придвинулся ближе, вдыхая запах Майка — смесь дезодоранта, стирального порошка и чего-то неуловимо личного, что принадлежало только ему. Уилл склонился над его лицом, почти касаясь своими губами губ Майка.

– Ты так ненавидишь это... – горько прошептал Уилл. – Если бы ты только знал, как сильно я хочу тебя.

Он не выдержал и прижался губами к его губам. Сначала это был лишь мимолётный, невесомый поцелуй, но отсутствие сопротивления опьянило его. Уилл стал смелее. Он начал покрывать поцелуями лицо Майка: закрытые веки, виски, кончик носа. Его руки, жившие теперь собственной жизнью, скользнули под край футболки Майка.

Кожа на животе друга была гладкой и подтянутой. Уилл чувствовал контур мышц, ощущал, как грудная клетка Майка поднимается и опускается в такт дыханию. Он осторожно приподнял футболку, обнажая крепкое телосложение подростка. В полумраке подвала кожа Майка казалась мраморной. Уилл приник губами к его ключице, оставляя едва заметный след, и зажмурился от острого наслаждения, смешанного с ужасом.

– Майк... – стон сорвался с губ Уилла.

Он начал ласкать его тело, изучая каждый дюйм, который раньше был для него под запретом. Его ладони скользили по груди Майка, пальцы зарывались в тёмные кудри, оттягивая их назад, обнажая шею. Уилл целовал его шею, вдыхая аромат его кожи, оставляя влажные дорожки поцелуев. Он чувствовал себя вором, крадущим сокровище, которое ему никогда не будет принадлежать по праву.

Рука Уилла спустилась ниже, к ремню джинсов. Он действовал медленно, боясь разрушить это мгновение, боясь, что Майк очнётся и увидит в его глазах всё то «мерзкое», о чём он говорил ещё полчаса назад. Но Майк спал крепко, его тело было расслабленным и податливым.

Уилл расстегнул верхнюю пуговицу джинсов. Его сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Он чувствовал себя чудовищем, но это чудовище было слишком голодным, чтобы остановиться. Он прижался всем телом к Майку, чувствуя его тяжесть, его тепло. Он представлял, что Майк обнимает его в ответ, что эти руки, сейчас безвольно лежащие вдоль тела, прижимают его к себе с той же страстью.

– Почему ты не можешь просто любить меня? – Уилл уткнулся лбом в плечо Майка, и одна единственная слеза скатилась по его щеке, упав на кожу друга.

Он продолжал свои ласки, переходя от нежных касаний к более дерзким и откровенным. В этом акте не было ничего от той «грязи», о которой твердил Майк — для Уилла это было высшим проявлением его измученной души. Он целовал его руки, каждый палец, представляя, как эти руки касаются Оди, и эта мысль заставляла его сжимать зубы от ревности.

В какой-то момент Майк издал тихий вздох во сне и слегка повернул голову. Уилл замер, похолодев от страха, но друг лишь плотнее прижался щекой к подушке. Это движение открыло Уиллу доступ к его уху, и он не удержался, слегка прикусив мочку, а затем вылизав её кончиком языка.

– Ты мой... – безумно прошептал Уилл. – Хотя бы сейчас, в этой тишине, ты мой.

Он знал, что завтра Майк проснётся и ничего не вспомнит. Он будет жаловаться на головную боль, будет снова говорить об Оди и о том, как противны ему геи. И Уилл будет кивать, будет улыбаться своей обычной тихой улыбкой, скрывая внутри бездну.

Уилл продолжал ласкать тело Майка, заходя всё дальше, позволяя себе те вольности, о которых мечтал в своих самых постыдных снах. Его пальцы исследовали рельеф пресса Майка, спускаясь к самой кромке белья. Он чувствовал жар, исходящий от тела друга, и этот жар обжигал его самого. Каждое прикосновение было пропитано отчаянием.

Прошёл час, а может, и два. Время в подвале застыло. Уилл, измотанный собственными эмоциями и физическим напряжением, наконец отстранился. Он аккуратно поправил одежду Майка, разгладил складки на его футболке и укрыл его пледом, который лежал на краю дивана.

Он долго смотрел на спящего друга, пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь этого вечера. Его губы всё ещё горели от поцелуев, а руки дрожали.

– Я ненавижу себя за то, что люблю тебя так сильно, – тихо сказал Уилл, отходя к своему мольберту.

Он сел на стул и взял карандаш. Его рука уверенно нанесла первые штрихи на чистый лист. На бумаге начал проступать профиль Майка — не того дерзкого лидера компании, а этого, спящего, беззащитного и невольно принадлежащего ему в темноте этого подвала.

За окном наконец хлынул ливень, заглушая звуки города. Уилл рисовал, а Майк спал, не подозревая, что его лучший друг только что пересёк черту, за которой пути назад уже не было. Уилл знал: это не последний раз. Эта жажда, этот голод будут возвращаться снова и снова, и он, ведомый своей запретной любовью, будет готов на всё, лишь бы ещё раз коснуться того, кто считает его существование ошибкой природы.