Правий

Район Каннам всегда славился своей тишиной, прерываемой лишь шелестом шин дорогих автомобилей и едва слышным шепотом ветра в кронах ухоженных деревьев. Чхве Енджун ненавидел эту тишину. Она казалась ему слишком стерильной, словно жизнь здесь была законсервирована в дорогой хрустальный флакон.

Енджун, двадцатитрехлетний студент юридического факультета, поправил воротник своей любимой сетчатой кофты, накинутой поверх широких джинсов. Его внешность была его проклятием и благословением одновременно. Высокий, с кошачьим разрезом глаз и пухлыми губами, он притягивал взгляды даже самых заносчивых альф. Его называли «гордым лисом» за то, что он неизменно отвечал отказом на любые подкаты. Но никто не знал, что за этой маской скрывалось сердце, однажды разбитое вдребезги первой любовью.

Его дедушка, единственный человек, который по-настоящему заботился о нем, пока родители строили бизнес за границей, часто повторял: «Не влюбляйся, Енджун-а. Это слишком больно для таких, как мы».

И Енджун верил. До тех пор, пока в соседний особняк не въехал Ли Минхо.

Минхо было тридцать три. Он был педиатром, альфой и тем типом мужчин, о которых шепчутся в очередях и на которых засматриваются даже те, кто давно и счастливо женат. Пять лет назад он пережил тяжелый развод с альфой по имени Чан, и с тех пор его сердце напоминало неприступную крепость.

Енджун видел его часто. Минхо заходил к дедушке, они пили чай на веранде, обсуждая медицину или политику. В такие моменты Енджун прятался в своей комнате, наблюдая за соседом через щель в жалюзи. Он видел, как Минхо улыбается — редко, но искренне, как поправляет рукава своей идеально выглаженной рубашки. Это была тихая, мучительная одержимость.

Сегодня дедушка уехал в очередную командировку, оставив Енджуна наедине с его мыслями и огромным пустым домом. Возвращаясь из университета, Енджун замер у кованых ворот. У дома Минхо стояли машины.

На лужайке смеялись люди. Енджун узнал Джисона и Чанбина — они были старше него, друзья Минхо. Но рядом с Минхо стоял кто-то еще, незнакомый альфа, который без стеснения обнимал врача за плечи. Минхо не отстранялся. Он смеялся.

Енджун почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он прошел мимо них, чеканя шаг, глядя строго перед собой. Его сердце колотилось где-то в горле, а в глазах щипало от несправедливости. Минхо даже не посмотрел в его сторону. Для него Енджун был просто «внуком соседа», красивой декорацией к пейзажу элитного района.

Дома его уже ждали. Субин, Бомгю, Тэхен и Хюнин Кай — его верная банда, которая была с ним с самого детства. Субин выглядел не лучше Енджуна; он был безнадежно влюблен в их преподавателя, Ким Богома, который отверг его чувства с ледяной вежливостью.

– Мы сегодня напьемся, – твердо сказал Енджун, швыряя сумку на диван. – Напьемся так, чтобы завтра я не помнил, как зовут соседа из пятого дома.

– Поддерживаю, – глухо отозвался Субин, открывая первую бутылку соджу. – Любовь — это отстой.

– Ребята, ну не будьте такими мрачными! – Хюнин Кай попытался улыбнуться, но, глядя на лица старших, быстро сдался. – Ладно, я за чипсами.

Через два часа гостиная превратилась в филиал шумного бара. Енджун пил, не чувствуя вкуса. Алкоголь обжигал горло, но не мог унять холод внутри. Он вспоминал, как Минхо смотрел на того незнакомца. Так тепло. Так доверительно.

– Почему он на меня даже не смотрит? – пробормотал Енджун, разглядывая пустой стакан. – Я же… я же стараюсь. Я крашусь, я одеваюсь так, чтобы меня заметили. А он видит во мне ребенка.

– Ты не ребенок, хен, – Бомгю приобнял его за плечи. – Ты самый красивый бета, которого я знаю. Просто этот врач… он слишком взрослый. У него свои шрамы.

– К черту шрамы! – Енджун резко встал, пошатнувшись. – Пойдемте на улицу. У меня есть бенгальские огни. Хочу шума. Хочу света.

Они вывалились во двор. Ночной воздух Каннама был прохладным, но алкоголь в крови действовал как грелка. Тэхен включил музыку на телефоне — какую-то громкую, дерзкую песню. Хюнин Кай начал раздавать бенгальские огни.

– Давайте снимать видео! – закричал Бомгю. – Пусть все видят, как нам весело!

Енджун чиркнул зажигалкой. Сноп искр рассыпался в темноте, освещая его лицо. Он начал танцевать, нелепо и искренне, размахивая светящейся палочкой. Его друзья подхватили ритм. Они пели во весь голос, сбиваясь с нот, смеясь над собственной глупостью.

– Смотрите на меня! – Енджун запрыгнул на невысокий парапет, отделяющий его участок от дороги. – Я свободен! Мне никто не нужен!

Он кружился, и искры летели во все стороны, словно маленькие кометы. В этот момент он действительно чувствовал себя живым. Боль в груди притупилась, сменившись эйфорией от алкоголя и близости друзей.

– Енджун, осторожнее! – крикнул Субин, но было поздно.

Енджун оступился. Он не упал, но резко спрыгнул вниз, прямо на тротуар, и едва не врезался в человека, который стоял по ту сторону забора.

Музыка продолжала орать из динамика, друзья замерли. Енджун поднял голову, тяжело дыша. Перед ним стоял Ли Минхо.

Он был без куртки, в одной черной водолазке, подчеркивающей его широкие плечи. Его взгляд был спокойным, но в глубине глаз читалось странное выражение — смесь удивления и чего-то похожего на строгость.

– Слишком шумно для такого часа, не находишь? – голос Минхо был низким и бархатистым.

Енджун замер, все еще сжимая в руке догорающий бенгальский огонь. Искры гасли одна за другой, пока не остался лишь тонкий струйка дыма.

– А вам-то что? – дерзко бросил Енджун, хотя внутри все сжалось. – Мы на своей территории.

– Твоя территория заканчивается там, где начинается покой других людей, – Минхо сделал шаг ближе к забору. – К тому же, ты пьян. Твой дедушка просил меня приглядывать за тобой, пока его нет.

Енджун горько усмехнулся.

– Приглядывать? Вы были слишком заняты своими гостями, доктор Ли. Обнимашки на лужайке — это тоже часть врачебной практики?

Минхо прищурился. Между ними повисла тяжелая тишина, нарушаемая только тихим хихиканьем Хюнин Кая, который пытался спрятаться за спиной Субина.

– Это был мой брат, Енджун, – спокойно ответил Минхо. – Он приехал из Пусана на один вечер.

Енджун почувствовал, как щеки обдало жаром — и на этот раз не от алкоголя. Он глупо моргнул, чувствуя себя последним идиотом.

– Брат? – переспросил он шепотом.

– Брат, – подтвердил Минхо. – А теперь выключайте музыку и идите в дом. Если ты упадешь и расшибешь себе лоб, мне придется тебя зашивать, а я сегодня не в смене.

Минхо развернулся, чтобы уйти, но Енджун, ведомый внезапным порывом, крикнул ему в спину:

– А если я специально расшибу лоб? Вы тогда хотя бы посмотрите на меня дольше пяти секунд?

Минхо остановился. Он не обернулся сразу, и Енджуну показалось, что он совершил самую большую ошибку в жизни. Но затем альфа медленно повернул голову. На его губах играла едва заметная, почти призрачная улыбка.

– Тебе не нужно калечить себя, чтобы привлечь чье-то внимание, Енджун-а, – сказал он тихо. – Ты и так светишься ярче этих огней. Просто научись не обжигать тех, кто стоит рядом.

Минхо ушел, скрывшись в тени своего дома. Енджун стоял на тротуаре, сжимая в пальцах остывшую проволоку. Его друзья молчали.

– Ого, – наконец выдавил Тэхен. – Это было… мощно.

– Он назвал меня по имени, – прошептал Енджун, чувствуя, как сердце начинает биться в новом, доселе незнакомом ритме. – Он сказал, что я свечусь.

Субин подошел к нему и положил руку на плечо.

– Идем в дом, лисенок. Тебе нужно проспаться.

Енджун кивнул, но прежде чем зайти, он бросил последний взгляд на окна соседнего дома. В одном из них зажегся свет. Енджун знал, что это кабинет Минхо.

Этой ночью он впервые за долгое время заснул с улыбкой. Боль никуда не делась, она просто трансформировалась в нечто иное — в надежду, такую же хрупкую и колючую, как искры бенгальского огня. Он понимал, что впереди будет сложно. Что Минхо — это не просто сосед, а человек с тяжелым прошлым.

Но Енджун всегда был упрямым. И если он решил, что этот холодный педиатр станет его личным солнцем, то он сделает все, чтобы лед окончательно растаял. Даже если для этого придется сжечь еще сотню упаковок огней.