Ты не такая как они

Солнце в деревне Бутырки не просто светило, оно беспощадно жарило, выжигая остатки здравого смысла у каждого, кто решался выйти на пыльную дорогу в полдень. Соня не была исключением. Она неслась по главной улице, размахивая самодельным флагом из старой бабушкиной простыни, на которой криво, баллончиком для покраски заборов, было выведено: «ДИСКОТЕКА ВЕКА У СОНИ».

Её огромные резиновые сапоги, надетые прямо на босу ногу, издавали хлюпающие звуки, а растрепанные волосы цвета пережженной соломы торчали в разные стороны.

– Эй, вы, тухляки! – заорала она, проносясь мимо забора деда Макара. – Сегодня вечером у колодца будет разъёб! Кто не придет, тот козья морда!

Дед Макар только перекрестился, пробормотав что-то про психиатрическую лечебницу, которую давно пора построить в их районе. Соня на ходу показала ему средний палец и громко расхохоталась. Её смех, похожий на крик чайки, попавшей в мясорубку, разнесся по всей округе.

Она знала, что её считают «чокнутой». Знала, что за спиной шепчутся, а местные пацаны иногда кидают в неё камнями. Но Соне было плевать. В её маленьком мире, ограниченном покосившимися заборами и запахом навоза, она была королевой, шутом и единственным живым существом.

В это же самое время на окраине Бутырок, возле старого кирпичного дома, который когда-то принадлежал его покойной тетке, из такси вышел Кушер. Он выглядел здесь так же естественно, как единорог на скотобойне.

На нем были тяжелые ботинки, огромные черные штаны с кучей завязок и худи от «Vetements», цена которого равнялась годовому бюджету всей деревни. Кушер поправил свои идеально уложенные волосы, глядя в экран последнего айфона, и скривился так, будто наступил в кучу дерьма — что, впрочем, было вполне вероятно.

– Твою мать, – процедил он сквозь зубы, оглядывая окрестности. – Это что, декорации к фильму ужасов? Тут даже связи нет?

Он приехал сюда не по своей воле. Родители, уставшие от его бесконечных скандалов, трат на брендовое шмотье и высокомерного отношения ко всему живому, решили «заземлить» сына, отправив его на месяц в глушь. Кушер ненавидел их. Он ненавидел этот воздух, этот песок, лезущий в его дорогую обувь, и особенно он ненавидел отсутствие зеркал в полный рост.

– Боже, я выгляжу ужасно в этом свете, – пробормотал он, делая селфи для сторис, которая всё равно не загрузится. – Ебучая дыра.

Он шел по улице, высоко задрав подбородок, стараясь не соприкасаться взглядом с редкими прохожими. Для него они были просто фоном, некачественными NPC из дешевой игры.

Вдруг тишину прорезал дикий вопль.

– ОП-ПА! А ЭТО КТО ТУТ У НАШЕЙ КОРМУШКИ?!

Кушер вздрогнул и обернулся. К нему, подпрыгивая и размахивая своим дурацким флагом, бежала Соня. Она затормозила прямо перед ним, подняв облако пыли, которое тут же осело на его черном худи.

– Ты что, из цирка сбежал, чудик? – Соня бесцеремонно ткнула пальцем в его грудь, прямо в логотип бренда. – Че за балахон? Ты в нем че, картошку прячешь?

Кушер замер. Его глаза расширились от ярости и брезгливости. Он медленно опустил взгляд на её грязные сапоги, потом на лицо, измазанное чем-то похожим на варенье.

– Убери свои копыта от меня, животное, – его голос дрожал от сдерживаемой агрессии. – Ты хоть понимаешь, сколько стоит эта вещь? Ты за всю жизнь столько денег не видела, даже если все свои органы продашь.

Соня откинула голову назад и залилась своим фирменным безумным смехом.

– Ой, глядите-ка, оно разговаривает! Мальчик-колокольчик из города приехал! – Она начала обходить его кругом, как хищник жертву. – Че такой злой? Тебя че, в Питере недокормили? Или штаны такие тяжелые, что мозг придавило?

– Свали с дороги, фрикуха, – Кушер попытался пройти мимо, плечом задев девушку. – От тебя несет коровником и отсутствием интеллекта. Я не собираюсь тратить время на деревенских отбросов.

Соня резко схватила его за рукав. Ткань натянулась.

– Слышь, ты, павлин общипанный! – её голос мгновенно стал грубым, а веселость сменилась опасной прямолинейностью. – Ты в Бутырках. Тут твои тряпки — это просто тряпки. Будешь выпендриваться — я тебя в колодце искупаю, понял? У нас тут свои правила.

Кушер вырвал руку. Его лицо покраснело. Он привык, что его либо обожают в комментариях, либо боятся из-за его острого языка и готовности унизить любого. Но эта девица... она не боялась. Она смотрела на него так, будто он был забавным насекомым.

– Ты — мусор, – холодно произнес он, глядя ей прямо в глаза. – Громкая, тупая, нелепая девка, которая думает, что её агрессия — это харизма. На самом деле ты просто позорище, над которым все смеются. Посмотри на себя. Ты же просто клоун.

Соня на мгновение замолчала. Слова Кушера попали в цель, но она не была бы Соней, если бы показала слабость.

– Клоун? – Она широко улыбнулась, обнажая не совсем ровные зубы. – Да, я клоун! Зато мне весело! А ты? Ты же как памятник самому себе. Ходишь, боишься пылинку сдуть. Ты же мертвый внутри, пацан. Тебе зеркало важнее, чем жизнь.

– Заткнись, – огрызнулся Кушер. – Ты ничего обо мне не знаешь.

– Ой, да всё я про тебя знаю! – Соня снова запрыгала вокруг него. – Ты из тех, кто плачет, если у него зарядка на телефоне кончилась! Слушай, «Ветмо», или как там тебя... У меня сегодня вечеринка. Приходи. Будет самогон, танцы на столах и, может, я даже разрешу тебе потрогать мою козу. Она тоже любит странных личностей.

– Я лучше сдохну в этой канаве, чем приду к тебе, – бросил Кушер и зашагал прочь, стараясь не оборачиваться.

– В ВОСЕМЬ У КОЛОДЦА! – проорала Соня ему в спину. – НЕ ЗАБУДЬ СВОИ МОДНЫЕ ТРУСЫ, КРАСАВЧИК!

Кушер шел к дому тетки, чувствуя, как внутри всё кипит. Его еще никогда так не бесили. Эта девчонка была воплощением всего, что он презирал: неотесанная, громкая, лишенная вкуса и всякого стыда. Но в то же время... в её безумных глазах было что-то такое, что заставило его сердце биться чуть быстрее. Не от симпатии, нет. От ярости. От желания доказать ей, что она — ничто, а он — бог, случайно спустившийся в этот ад.

Вечер наступил быстро. Бутырки погрузились в синие сумерки, наполненные стрекотом кузнечиков и далеким мычанием. Кушер сидел на веранде, брезгливо разглядывая старую кружку с трещиной. Интернета не было. Телефон превратился в бесполезный кусок стекла и пластика.

– Ненавижу, – прошептал он. – Ненавижу всё это.

Где-то вдалеке послышались звуки. Это была музыка — если так можно назвать хриплые басы, доносившиеся из старого кассетного магнитофона. И, конечно, голос. Тот самый голос, который заставлял его зубы скрежетать.

– ЭГЕ-ГЕЙ! ПОДХОДИ, НАРОД! КТО НЕ ТАНЦУЕТ, ТОТ КИРКОРОВ!

Кушер встал. Он знал, что это глупо. Он знал, что это ниже его достоинства. Но сидеть в одиночестве в этой халупе, слушая, как где-то там эта «чокнутая» издевается над тишиной, было невыносимо.

– Ладно, – он посмотрел на себя в маленькое мутное зеркальце в прихожей. – Пойду и покажу им, что такое настоящий стиль. Пусть подавятся своей завистью.

Он надел свои самые дорогие очки, накинул худи и, стараясь сохранять невозмутимый вид, отправился к колодцу.

Место «вечеринки» выглядело жалко. Несколько местных парней в трениках сидели на бревнах, настороженно поглядывая на Соню, которая прыгала в центре круга под какой-то старый поп-хит девяностых. Бабушка Тамара стояла неподалеку, сложив руки на груди, и тяжело вздыхала, но в её глазах читалась странная нежность.

Когда Кушер вышел на свет единственного фонаря, музыка как будто стала тише. Все уставились на него.

– О-о-о! – Соня остановилась, тяжело дыша. Её лицо раскраснелось. – Глядите! Принц на какашках пришел! А я думала, ты уже в шкафу закрылся и плачешь над сломанным ногтем!

– Я пришел посмотреть, как выглядит дно человеческой цивилизации, – громко сказал Кушер, оглядывая присутствующих. – Поздравляю, Соня. Ты превзошла мои ожидания. Это не вечеринка, это поминки по здравому смыслу.

Один из местных парней, здоровый детина по имени Колян, встал с бревна.

– Слышь, ты че такой дерзкий? Че за прикид? Ты че, из этих?

Кушер даже не повернул головы в его сторону.

– «Этих» — это каких? Людей, которые знают, что такое душ и дезодорант? Да, я из этих. А ты, судя по запаху, из тех, кто путает одеколон с бензином.

Колян сжал кулаки, но Соня внезапно выскочила вперед, преграждая ему путь.

– Оставь его, Коль! Он мой гость! – Она повернулась к Кушеру, и её глаза хитро блеснули. – Ну раз ты такой смелый, городской, давай! Покажи класс! Или ты только в интернете гавкать умеешь? Танцуй!

– Я не танцую под это дерьмо, – отрезал Кушер.

– А под че ты танцуешь? Под звук своих собственных стонов в зеркале? – Соня подошла вплотную. От неё пахло полевыми цветами и... яблоками. – Ты же боишься. Боишься, что если перестанешь строить из себя крутого, окажется, что там внутри пустота.

Кушер почувствовал, как внутри что-то надломилось. Эта девчонка лезла ему под кожу, срывала слои его тщательно выстроенной защиты.

– Ты хочешь шоу? – прошипел он, срывая с себя очки. – Ты его получишь.

Он выхватил у неё из рук магнитофон, нажал на кнопку выброса кассеты и с силой швырнул её в темноту.

– Эй! – крикнула Соня. – Ты че творишь, придурок?!

– Теперь слушай, как звучит реальность, – Кушер достал телефон, подключил его к портативной колонке, которую прихватил с собой, и включил тяжелый, агрессивный техно-бит.

Звук был чистым и мощным. Деревня Бутырки никогда не слышала ничего подобного. Кушер начал двигаться. Это не было похоже на деревенские танцы. Это была пластика городского хищника, уверенного в каждом своем жесте. Он самоутверждался прямо здесь, на пыльной площади, среди коровьих лепешек и ошарашенных деревенских жителей.

Соня смотрела на него, открыв рот. Она никогда не видела такой агрессивной красоты. В его движениях было столько же злости, сколько и в её криках.

– Ну че, съела? – Кушер остановился, тяжело дыша. Его волосы растрепались, маска ледяного безразличия чуть сползла. – Это называется вкус. Это называется стиль. Тебе не понять.

Соня вдруг сделала шаг вперед. Она не смеялась.

– Стиль, значит? – Она резко схватила его за края худи и дернула на себя. – А по-моему, это просто способ спрятаться.

Она притянула его лицо к своему. Кушер замер, ожидая удара или очередного оскорбления. Но Соня просто смотрела на него — пристально, почти пугающе.

– Ты красивый, Кушер, – тихо сказала она, и в её голосе впервые не было агрессии. – Но ты такой несчастный, что мне хочется тебя либо ударить, либо накормить бабушкиными пирожками.

– Пошла ты, – выдохнул он, но не отстранился.

– Пойду, – легко согласилась она. – Но сначала...

Соня внезапно схватила ведро с водой, стоявшее у колодца, и с диким воплем вылила его прямо на Кушера.

– ОБЛИВАШКИ! – закричала она, снова превращаясь в безумного клоуна. – КТО НЕ МОКРЫЙ, ТОТ КРЫСА!

Вода была ледяной. Дорогое худи мгновенно потяжелело и прилипло к телу. Кушер стоял, онемев от шока. Колян и остальные парни загоготали.

– Ты... ты что сделала?! – взвизгнул Кушер. – Это же «Vetements»! Ты его испортила! Сумасшедшая! Чокнутая!

– АГА! – Соня прыгала вокруг него, хлопая в ладоши. – Добро пожаловать в Бутырки, крошка! Тут бренды не спасают от воды!

Кушер посмотрел на неё — мокрую, грязную, смеющуюся во весь голос — и вдруг, к своему собственному ужасу, почувствовал, что уголки его губ дернулись вверх. Это было безумие. Это был сюрреализм.

– Я тебя уничтожу, – сказал он, но в его голосе уже не было прежней ледяной ненависти.

– Попробуй! – выкрикнула Соня, отбегая в сторону. – Догони сначала, городская неженка!

И он побежал. В своих дорогущих ботинках, по грязи и пыли, вслед за девушкой, которую весь мир считал сумасшедшей, и которая, возможно, была единственным искренним человеком, которого он встретил за всю свою жизнь.

В ту ночь в Бутырках долго не затихал шум. Бабушка Тамара сидела на крыльце, глядя на звезды, и улыбалась. Она знала, что иногда, чтобы найти себя, нужно сначала полностью промокнуть и потерять всё, что считал важным. Даже если это очень дорогое худи.