Ты не такая как они

Жара в деревне Бутырки была такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Воздух пах сухой травой, коровьим навозом и пылью, которая поднималась столбом после каждой проезжающей телеги. Соня, в своих неизменных ярко-розовых лосинах и растянутой футболке с надписью «Королева вечеринок», сидела на заборе и с энтузиазмом грызла семечки, сплевывая шелуху прямо под ноги проходящим мирам.

– Эй, Михалыч! – крикнула она проезжающему мимо трактористу, сложив руки рупором. – Слышь, ты завтра на мой «Фестиваль кабачка» придешь? Я дискотеку у старого сарая забабахаю! Колонку у соседа отжала!

Тракторист лишь махнул рукой, буркнув что-то про «ненормальную», и прибавил газу. Соня громко расхохоталась, запрокинув голову. Её смех, похожий на крик чайки, разнесся по всей округе. Ей было плевать, что её считают чокнутой. Ей было плевать, что местные девчонки обходят её за километр, шепчась о её «клоунских» замашках. Главное — чтобы было шумно. Тишина пугала Соню больше, чем гнев бабушки Тамары.

– Софья! – раздался зычный голос из глубины двора. – Опять на заборе как ворона расселась? А ну марш картошку полоть, егоза!

– Ба, ну какая картошка? – Соня спрыгнула на землю, картинно приложив руку к сердцу. – У меня творческий кризис! Я концепцию праздника продумываю!

– Я тебе сейчас такую концепцию веником пропишу, враз вдохновение найдешь! – Тамара вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. – Там машина какая-то козырная у магазина встала. Городские приперлись, видать, к Семеновне внучок пожаловал. Иди глянь, чтоб не натворили чего, а то знаю я этих питерских...

Соня замерла. Городские? В Бутырках? Это было событие поинтереснее, чем конкурс на самую длинную морковку.

***

Кушер ненавидел это место с первой секунды, как его кроссовки Balenciaga коснулись растрескавшегося асфальта. Он стоял у черного тонированного внедорожника, брезгливо поправляя воротник своей оверсайз-футболки от Vetements. Солнце нещадно палило, и он чувствовал, как под слоем дорогого парфюма начинает проступать пот, что бесило его неимоверно.

– Это просто сюр, – процедил он сквозь зубы, глядя в экран своего последнего айфона. – Здесь даже 4G не ловит. Как люди вообще здесь выживают? Это же декорации к фильму ужасов про маньяков-хлеборобов.

Он достал из кармана зеркальце, чтобы проверить, не растрепались ли его идеально уложенные волосы. Кушер привык к неоновым огням Питера, к вспышкам камер на вечеринках и к восхищенным комментариям под своими постами. Здесь же на него смотрела только облезлая коза, привязанная к колышку у сельпо.

– Ого! А это что за чучело из модного журнала сбежало? – раздался резкий, насмешливый голос прямо у него над ухом.

Кушер вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла девчонка. Рыжие волосы торчали в разные стороны, лицо в веснушках, а наряд... Кушер невольно поморщился. Такое сочетание цветов могло вызвать эпилептический приступ у любого, кто хоть немного разбирался в стиле.

– Слышь, ты, – Кушер смерил её ледяным взглядом, – отойди на три метра. От тебя пахнет сеном и безнадегой. И не дыши на мою шмотку, она стоит больше, чем весь твой поселок вместе с жителями.

Соня не обиделась. Напротив, её глаза азартно блеснули. Она обошла его кругом, беспардонно рассматривая его массивные кроссовки и странный крой штанов.

– Ты чего такой дерзкий, столичный? – она хохотнула, ткнув пальцем в сторону его футболки. – У тебя что, на одежде буквы отвалились? Что это за «Ветементс»? Это по-нашему «Ветхость» значит? Тебя в городе обманули, пацан, подсунули тряпку половую!

Кушер почувствовал, как внутри закипает ярость. Никто и никогда не смел так с ним разговаривать. Его фан-база в инстаграме боготворила его вкус, а эта деревенская хабалка смеялась ему в лицо.

– Закрой рот, фрик, – прошипел он, делая шаг вперед и нависая над ней. – Ты вообще понимаешь, с кем говоришь? Я — икона стиля, а ты — просто местная сумасшедшая, на которую все пальцем тыкают. У тебя на голове гнездо, а на ногах — позор человечества. Исчезни, пока я не вызвал у себя рвотный рефлекс, глядя на твой «прикид».

– Ой-ой-ой, какие мы нежные! – Соня ни на йоту не отступила. – Иконой он себя возомнил! У нас в церкви иконы покрасивее будут, они хотя бы не воняют так сильно духами женскими. Ты чего сюда приехал, нарцисс комнатный? Самоутверждаться пришел? Так тут тебе не интернет, тут за такие слова можно и крапивой по пятой точке получить!

– Ты мне угрожаешь? – Кушер злобно усмехнулся, доставая телефон и включая камеру. – Ребят, посмотрите на это. Я в какой-то дыре, и на меня напало местное чудовище. Смотрите, какой лук: лосины из девяностых и лицо, не тронутое интеллектом. Соня, или как тебя там, скажи «привет» моим ста тысячам подписчиков. Пусть поржут с клоуна.

Соня на мгновение замерла, глядя в объектив. Но вместо того чтобы смутиться или убежать, она вдруг скорчила самую нелепую рожу, которую только могла, высунула язык и начала активно махать руками.

– Привет, подписчики! – заорала она так громко, что у Кушера заложило уши. – Забирайте своего принца обратно, а то мы его тут быстро к труду приучим! Будет у меня на дискотеке вместо светомузыки своими стразами сверкать!

Кушер отпрянул, выключая запись. Его трясло от злости.

– Ты реально больная, – выплюнул он. – У тебя вообще нет чувства собственного достоинства? Тебя все чморят, а ты только громче орешь. Ты же ничтожество.

Улыбка на секунду сползла с лица Сони. Глубоко внутри кольнуло знакомое чувство — то самое, которое возникало, когда одноклассники запирали её в туалете или когда соседи называли «позором Тамары». Но она быстро взяла себя в руки. Грубость была её лучшим щитом.

– Слышь, ты, эгоист самовлюбленный, – она сделала шаг в его личное пространство, почти касаясь его груди своим плечом. – Я, может, и клоун, зато я живая. А ты — манекен пластмассовый. Ты без своих шмоток и телефона — пустое место. Ноль. Зеро. Ты на себя в зеркало по три часа смотришь не потому, что ты такой красивый, а потому, что боишься увидеть там пустоту. Так что прикрой свой рот, пока я тебе его мухами не набила.

Кушер открыл было рот, чтобы выдать очередную тираду, полную мата и презрения, но слова застряли в горле. Его поразила её прямолинейность. Она попала в самую точку, в ту самую закомплексованную часть его души, которую он так тщательно прятал за брендами и агрессией.

– Пошла ты, – наконец выдавил он, отворачиваясь к машине. – Просто исчезни.

– И не подумаю! – Соня снова запрыгнула на забор, торжествующе глядя на него сверху вниз. – Бутырки — это моя территория. И завтра ты придешь на мою вечеринку. Это приказ!

– Я лучше сдохну, чем приду в твой гадюшник, – бросил Кушер, хлопая дверью машины.

– Посмотрим, питерский! Посмотрим! – крикнула она ему вслед, когда машина с ревом тронулась, поднимая облако пыли.

Соня сидела на заборе и смотрела, как оседает пыль. Её сердце колотилось. Этот парень был невыносимым, грубым и заносчивым, но в нем было что-то такое... что-то, что заставляло её хотеть разрушить его идеальный фасад. Она знала, что он придет. Такие, как он, не могут устоять перед возможностью еще раз доказать свое превосходство.

А Кушер в это время, сжимая руль до белизны в костяшках, смотрел в зеркало заднего вида на удаляющуюся фигурку в розовых лосинах. Она его бесила. Она его унизила. И он твердо решил, что завтра он вернется и растопчет её авторитет в этой деревне раз и навсегда.

Он еще не знал, что в Бутырках правила устанавливает не мода, а Соня. И её «шоу» только начиналось.

***

Вечер опустился на деревню неожиданно быстро. Соня вернулась домой, где бабушка Тамара уже накрыла на стол.

– Ну что, видела городского? – спросила бабушка, подкладывая внучке сметану в борщ.

– Видела, ба, – Соня энергично заработала ложкой. – Нарцисс обыкновенный, подвид «пафосный». Но ничего, я его завтра на дискотеке перехлестаю. Будет знать, как на наших девчонок свысока смотреть.

– Ты бы поосторожнее с ним, Соньк, – вздохнула Тамара. – Обидит он тебя. Ты хоть и колючая, а сердце-то у тебя девичье, дурное.

– Кто меня обидит? Этот? – Соня громко рассмеялась, хотя в глубине души все еще слышала его слова про «ничтожество». – Да я его сама в бараний рог скручу! Ба, у нас есть где-нибудь старые блестки? Мне нужно... для антуража.

Тамара только покачала головой. Она знала: если Соня что-то вбила себе в голову, переубеждать её бесполезно.

А в это время Кушер сидел в гостевой комнате дома Семеновны, брезгливо разглядывая кружевные салфетки на комоде. Он открыл ноутбук и начал монтировать то самое видео с Соней. Он хотел выставить её максимально нелепой, собрать тысячи лайков на её фриковатости. Но почему-то, просматривая кадры, где она корчит рожи, он ловил себя на мысли, что в её глазах не было страха. В них была какая-то бешеная, пугающая свобода, которой ему самому так не хватало.

– Ничего, – прошептал он, ударяя по клавише «Enter». – Завтра я устрою тебе настоящий праздник, клоунша. Ты запомнишь этот день.

Он достал из чемодана самый дорогой свой наряд — лимитированную куртку и аксессуары, которые стоили целое состояние. В его мире одежда была доспехами. И завтра он собирался выйти на тропу войны.

Деревня засыпала. В одном окне горел свет — там Соня клеила из картона огромную корону, украшая её битым елочным стеклом. В другом окне горел экран монитора — там Кушер выстраивал стратегию своего триумфа.

Два мира, два одиночества, две агрессии. Бутырки еще никогда не видели такого противостояния. И завтрашний «Фестиваль кабачка» обещал стать самым громким событием в истории этого забытого богом места.

– Ну, держись, Ветементс, – прошептала Соня, засыпая прямо на куче картона.

– Ну, держись, деревня, – подумал Кушер, закрывая глаза и представляя, как он будет стоять в лучах славы, пока эта девчонка будет сгорать от стыда.

Но судьба, как известно, любит плохие шутки. И в Бутырках у неё был свой, особый юмор.