Между смехом и презрением

Жаркое марево висело над Бутырками, как липкий кисель. В этом забытом богом месте время будто остановилось где-то в середине восьмидесятых: покосившиеся заборы, запах навоза и бесконечное стрекотание кузнечиков. Соня, в своих неизменных ярко-розовых лосинах, которые уже давно протерлись на коленях, и футболке с облезлым принтом «I’m a star», неслась по главной улице на старом велосипеде «Десна».

– Поберегись, честная компания! – заорала она, пролетая мимо группы местных парней, сидевших на корточках у магазина. – А то пылью припорошу, и так рожи серые!

– Свали, чокнутая! – огрызнулся один из них, лениво сплюнув. – Опять таблетки забыла выпить?

Соня лишь заливисто расхохоталась, резко затормозив так, что заднее колесо занесло, подняв целое облако сухой земли.

– Какие таблетки, Витёк? У меня витамин радости в крови! А вы тут киснете, как огурцы в бочке у моей бабы Тамары. Вечером у клуба дискотеку мучу, приходите, хоть посмотрите, как нормальные люди отрываются!

Она знала, что никто не придет. Или придут, чтобы поглумиться. В Бутырках Соню считали местной дурочкой, «клоуном» без тормозов. Она была слишком громкой, слишком яркой, слишком... всякой. Ее прямолинейность била под дых, а агрессия, вспыхивающая за секунду, если кто-то пытался ее задеть по-настоящему, заставляла даже самых задиристых парней держаться на расстоянии.

– Софья! Опять гойсаешь?! – крикнула из-за калитки бабушка Тамара, вытирая руки о передник. – Иди обедать, егоза, борщ остынет!

– Лечу, бабуль! – Соня бросила велосипед прямо в траву и, перемахнув через забор, чмокнула старушку в морщинистую щеку. – Ты у меня мировая, знаешь?

В это же самое время на въезде в деревню, скрипя подвеской на ухабах, медленно ползла черная иномарка. Внутри, в кондиционированной прохладе, Кушер чувствовал себя так, словно его везли на казнь.

– Твою мать... – процедил он сквозь зубы, поправляя воротник огромного худи от Vetements, которое стоило больше, чем весь этот поселок вместе с жителями. – Отец, ты серьезно? Месяц? Здесь?

– Кушер, следи за языком, – устало отозвался мужчина за рулем. – Тебе нужно «заземлиться». Твои последние выходки в клубах и этот скандал с полицией... В Питере тебе сейчас не место. Побудешь у тетки, подышишь воздухом. Может, в голове прояснится.

Кушер посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Идеально уложенные волосы, кольцо в носу, холодный, презрительный взгляд. В социальных сетях его обожали: тысячи лайков под каждым постом, фанатки, ловящие каждое слово. Он привык быть центром вселенной, эгоистичным и недосягаемым. Но внутри, за этим фасадом из дорогих брендов, сидел комок комплексов, который он тщательно прятал за грубостью и высокомерием.

– Тут даже связи нет, – прошипел он, глядя на пустые деления на экране последнего айфона. – Это просто помойка. Тут живут фрики и нищеброды.

Машина остановилась у крепкого деревянного дома. Кушер нехотя выбрался наружу, едва не наступив в лужу. Его новенькие кроссовки, лимитированная серия, жалобно скрипнули на гравии.

Вечером Соня, как и обещала, притащила к закрытому сельскому клубу старый магнитофон. Она включила какую-то безумную попсу на максимальную громкость и начала танцевать, размахивая самодельными бенгальскими огнями.

– Эй, Бутырки! Просыпаемся! – кричала она в пустоту.

Кушер, вышедший из дома тетки, чтобы хоть как-то поймать сигнал интернета, шел по дороге, морщась от звуков, которые доносились со стороны клуба. Для него эта музыка была личным оскорблением.

– Это что еще за хрень? – пробормотал он, заходя за угол и видя Соню.

Она выглядела нелепо. Розовые лосины, дикие движения, растрепанные светлые волосы. Кушер замер, скрестив руки на груди. В его глазах вспыхнуло привычное желание унизить, самоутвердиться за счет этого «чуда природы».

– Слышь, клоунесса, – громко произнес он, перекрывая музыку. – Ты хоть понимаешь, как жалко выглядишь?

Соня резко обернулась. Ее глаза, только что светившиеся весельем, мгновенно сузились. Она окинула незнакомца взглядом с ног до головы.

– Опачки, – она выключила магнитофон. – А это что за чучело огородное в мешке из-под картошки к нам занесло? Ты из какого цирка сбежал, красавчик?

Кушер поперхнулся от такой наглости.

– Ты хоть знаешь, сколько стоит это «чучело»? – он сделал шаг вперед, сверкая дорогими часами. – Твоя деревня за год столько не зарабатывает. Ты на себя посмотри, ты же фрик. У тебя на лице написано «отсутствие интеллекта».

– Ой, какие мы слова знаем! – Соня подошла вплотную. Она была ниже его, но в ней чувствовалась такая бешеная энергия, что Кушер невольно напрягся. – Интеллект, говоришь? А по-моему, у тебя на лице написано «я мамин нарцисс, который боится испачкать тапочки». Ты че сюда приперся, Питерский? Самоутвердиться решил? Так тут тебе не интернет, тут за такие предъявы и в глаз получить можно.

– Попробуй, – огрызнулся Кушер, хотя внутри что-то екнуло. Эта девчонка не боялась его. Впервые за долгое время кто-то смотрел на него не с восхищением или завистью, а с откровенным презрением и... жалостью? – Ты просто деревенщина. Громкая, тупая деревенщина, которая пытается привлечь внимание, потому что с ней никто не дружит.

Соня на секунду замерла. Его слова попали в цель – одиночество было ее самой глубокой раной. Но она не была бы Соней, если бы показала слабость.

– Слышь, брендовый, – она ткнула пальцем в его расшитую эмблему на груди. – Я хотя бы настоящая. Я ору, когда мне весело, и бью, когда мне больно. А ты? Ты же весь из пластика. Ты без своих шмоток и фильтров в инсте – просто ноль. Пустое место.

– Да что ты понимаешь в стиле? – Кушер сорвался на крик, его агрессия выплескивалась наружу. – Ты живешь в навозе и радуешься! Ты – посмешище! Весь поселок над тобой ржет!

– Пусть ржут! – Соня тоже перешла на крик, ее лицо покраснело. – Зато я живу! А ты существуешь в своем зеркале! Хочешь шоу? Будет тебе шоу!

Она внезапно схватила ведро с водой, стоявшее у входа в клуб (видимо, для технических нужд), и прежде чем Кушер успел среагировать, выплеснула его прямо на него.

– Твою мать! – взвизгнул он, отпрыгивая, но было поздно. Дорогое худи намокло, тяжелая ткань обвисла, а капли грязной воды стекали по лицу. – Ты... ты хоть знаешь, что ты сделала?! Это Vetements! Это ручная работа!

– Это тряпка, дебил! – захохотала Соня, и в ее смехе не было ни капли раскаяния. – Добро пожаловать в Бутырки, нефор! Тут у нас свои правила стиля. Теперь ты выглядишь как мокрая курица, очень эстетично, честно!

Кушер дрожал от ярости. Он хотел ударить ее, хотел разразиться самой грязной бранью, но вместо этого он просто стоял, обтекаемый водой, под светом единственного фонаря. Он чувствовал себя униженным, как никогда в жизни. Но где-то в глубине души, за слоями эгоизма, промелькнула странная мысль: эта сумасшедшая девчонка – единственный человек, который не побоялся дать ему сдачи.

– Я тебя уничтожу, – прошипел он, вытирая лицо рукавом.

– Начни с того, чтобы высушить свои шнурки, герой, – Соня снова включила музыку, еще громче, чем прежде. – И не забудь выложить сторис! «Меня облила деревенская девка, ставьте лайки, если я все равно секси».

Она начала танцевать, демонстративно игнорируя его. Кушер развернулся и побрел прочь, хлюпая кроссовками. Он ненавидел эту деревню. Он ненавидел эту девчонку. И больше всего на свете он ненавидел то, что она была права.

Соня продолжала прыгать, но ее движения стали резче. Оскорбления парня задели ее сильнее, чем она ожидала. «Клоун», «посмешище»... Она знала это. Но видеть это в глазах лощеного городского мажора было невыносимо.

– Ну и ладно! – крикнула она в звездное небо. – Зато я громкая! Зато меня слышно!

В ту ночь в Бутырках никто не спал спокойно. Кушер до рассвета оттирал худи, проклиная всё на свете, а Соня сидела на крыльце, глядя на луну, и впервые за долгое время не улыбалась. Битва между питерским лоском и деревенским хаосом только начиналась, и ни один из них не собирался сдаваться без боя.