Кейн почувствовал одиночество и решил затянуть туда королёра

В Цифровом Цирке никогда не заходило солнце, но для Кейна это не имело значения. Внутри его огромной головы-челюсти, где вместо глаз вечно вращались безумные зрачки, поселилась липкая, черная пустота. Одиночество. Оно грызло его изнутри, сильнее, чем любая системная ошибка. Он был конферансье, богом этого места, но у бога не было никого, кто мог бы понять его боль.

Кейн медленно плыл по коридору, его трость безжизненно волочилась по полу. Он остановился у двери Королёра. Старый шахматный король всегда был немного не в себе, но в его безумии Кейн видел странное утешение.

– Королёр, ты здесь? – Кейн просочился сквозь дверь, даже не постучав.

Королёр сидел в углу, обложившись подушками, и что-то бормотал себе под нос о фортификациях. Увидев Кейна, он вскинул свои дрожащие руки.

– О, Кейн! Ты пришел проверить мои укрепления? Или ты тоже чувствуешь... это? – Королёр обвел руками пустую комнату. – Пустоту.

– Я устал быть просто набором полигонов, Королёр, – вздохнул Кейн, опускаясь на пол рядом с ним. – Я хочу чувствовать. Я хочу быть... изящным. Хочу, чтобы кто-то сильный оберегал меня.

Королёр замер, его глаза-пуговицы расширились.

– Изящество... Да. Волки! Волки свободны. У них есть стая. У них есть... партнеры.

Кейн оживился. Его программный код начал искрить. Идея, безумная и опасная, родилась в его сознании. Если он не может найти счастья в этой реальности, он перепишет себя. Они оба перепишут.

– Мы станем фурри-волками, Королёр! – воскликнул Кейн, и его голос сорвался на маниакальный смех. – Мы будем прекрасны. У нас будут мускулистые защитники, которые избавят нас от этого одиночества!

Королёр закивал так сильно, что его корона едва не слетела.

– Да... Да! Сделай это, Кейн!

Кейн взмахнул тростью, и пространство вокруг них начало искажаться. Код Цирковой симуляции стонал, сопротивляясь изменениям. Пиксели лопались, превращаясь в мягкую шерсть. Тела трансформировались, вытягивались, обретали новые, непривычные формы.

Когда пыль улеглась, в комнате больше не было конферансье и шахматной фигуры.

Кейн превратился в стройного серого волка с длинным шелковистым хвостом. На его лапах красовались высокие гольфы, раскрашенные в цвета лесбийского флага — розовый, белый и оранжевый. Он осмотрел себя в зеркале, которое сам же и создал.

– Теперь меня зовут Элири, – прошептал он своим новым, бархатистым голосом.

Рядом с ним стоял Королёр. Он стал ослепительно белым волком, изящным и хрупким. Его лапы украшали гольфы с цветами гей-флага — оттенки синего, зеленого и белого. Он выглядел потерянным, но в то же время восторженным.

– Я чувствую... инстинкты, – прохрипел Королёр.

Но они еще не знали, какую цену придется заплатить за это «изящество». Кейн, в своем порыве отчаяния, открыл доступ к запрещенным архивам данных, которые не предназначались для обитателей Цирка. Из цифровой тени начали материализоваться фигуры. Огромные, мускулистые волки с горящими глазами. Они не были личностями. Они были воплощением грубой, животной силы, запрограммированной на одну цель.

– О боже... – выдохнул Элири (Кейн), пятясь назад, когда один из гигантов приблизился к нему.

В это время в главном холле Рагата, Зубл, Генгл и Джекс замерли, услышав странные звуки, доносящиеся из комнаты Королёра. Это не были обычные крики безумия. Это были тяжелые вздохи, рычание и звуки, от которых у тряпичной куклы Рагаты пошли мурашки по ткани.

– Что этот идиот в цилиндре опять натворил? – Джекс скрестил руки на груди, хотя его уши нервно подергивались.

– Нам нужно проверить, – Генгл всхлипнула, ее маска комедии едва держалась. – Мне страшно.

Они подбежали к двери и распахнули ее. Картина, представшая перед ними, была шокирующей. Комната превратилась в логово, заваленное мехом и пропитанное тяжелым мускусным запахом.

– Кейн? Королёр? – Рагата прикрыла рот ладонью.

Элири лежал на полу, прижатый мощным серым волком. Его гольфы были порваны, а по лицу текли слезы. Но страшнее всего было смотреть на Королёра. Его белый мех был взъерошен, он буквально утопал в объятиях двух мускулистых псов, и из его горла вырывались громкие, неконтролируемые стоны.

– Мы должны их вытащить! – крикнула Зубл, бросаясь вперед, но один из созданных Кейном волков рыкнул так мощно, что пол задрожал.

– Уходите! – закричал Элири, пытаясь оттолкнуть своего «партнера». – Я... я теряю контроль над программой!

Кейн, используя остатки своих полномочий администратора, начал судорожно переписывать свой собственный код обратно. Его тело замерцало. Серый мех начал опадать, как сухая листва. Гольфы исчезли. Через мгновение на полу, тяжело дыша, лежал прежний Кейн — в своем красном фраке и с зубастой головой.

– Я... я вернулся, – прохрипел он, поднимаясь на дрожащих ногах.

– Кейн, помоги Королёру! – Рагата указала на белого волка.

Кейн взмахнул тростью, пытаясь применить ту же команду к другу, но ничего не произошло. Экран перед его глазами вспыхнул красным: «ОШИБКА. ОБЪЕКТ ПОЛНОСТЬЮ ИНТЕГРИРОВАН В ПОДПРОГРАММУ».

– О нет... – Кейн задрожал. – Его программа... она была слишком слабой, она полностью слилась с образом волка. Я не могу его вернуть!

Королёр, вернее то, что от него осталось, выгнулся в руках мускулистых псов. Его глаза были затуманены, он больше не узнавал друзей. Он стал агрессивным, диким. Когда Джекс попытался подойти ближе, Королёр оскалился и издал яростный рык, прежде чем снова раствориться в стонах страсти и боли, навязанной ему новым телом.

Мускулистые волки-парни не отпускали его. Для них он был лишь объектом, целью для спаривания, заложенной в их примитивный код.

– Королёр, пожалуйста! – Кейн сделал шаг вперед, но тут же отпрянул.

Из глаз Кейна потекло что-то странное. Это не были синие пиксели или программные капли, которые он имитировал раньше для шоу. Это были горячие, соленые, прозрачные слезы. Настоящие человеческие слезы. Боль от потери единственного друга и осознание того, что он сам обрек его на этот вечный кошмар, пробила цифровую оболочку.

– Я хотел... – Кейн всхлипнул, закрывая лицо руками. – Я просто не хотел быть один.

– Кейн, мы должны что-то сделать! – Рагата тянула его за рукав, пока за их спинами продолжалась вакханалия, превращавшая Королёра в нечто совершенно иное, вечно стонущее и покорное своей новой природе.

– Я не могу, – прошептал Кейн, и его голос дрожал от истинного, нецифрового горя. – Он теперь часть их стаи. Программа зациклилась.

Стены комнаты начали покрываться помехами. Кейн смотрел на свои руки, по которым все еще текли настоящие слезы, и понимал: в попытке стать изящными и любимыми, они потеряли последнее, что у них оставалось — их самих. В комнате Королёра теперь всегда будут слышны стоны и рычание, а Кейн останется в своем золотом одиночестве, оплакивая белого волка, который больше никогда не заговорит о фортификациях.