Ылыоылыты

Подвал дома Уилеров всегда был их убежищем. Местом, где драконы были настоящими, а дружба — нерушимой. Но сегодня воздух здесь казался тяжелым, почти осязаемым, словно кисель, через который Уиллу Байерсу было трудно дышать. На столе для D&D лежали разбросанные кости и листы персонажей, но игра давно закончилась.

Майк сидел на диване, небрежно закинув ногу на ногу. Его темные кудри были в беспорядке, а на лице блуждала та самая мечтательная улыбка, которая появлялась каждый раз, когда он упоминал Оди. Для Майка мир был простым: были друзья, была его девушка, которую он боготворил, и была четкая граница между правильным и неправильным.

– Она написала мне сегодня, – Майк вертел в руках ручку, не замечая, как побледнел Уилл. – Сказала, что скучает. Представляешь? Она такая… невероятная. Я иногда думаю, что если бы не она, я бы вообще не знал, зачем всё это нужно.

Уилл сжал край своего свитера. Его руки дрожали. Он был чуть крепче Майка, его плечи стали шире за последний год, но внутри он чувствовал себя крошечным, раздавленным грузом тайны, которую больше не мог нести. Каждый день он смотрел на Майка и чувствовал, как любовь, смешанная с жгучей ненавистью к самому себе, разъедает его изнутри.

– Это здорово, Майк, – голос Уилла прозвучал глухо.

– Да, это больше, чем здорово, – Майк наконец поднял взгляд, его глаза загорелись энтузиазмом. – Знаешь, я вчера видел в новостях сюжет про этих… ну, из Сан-Франциско. Марши какие-то. Боже, как это мерзко. Как можно так низко пасть? Это же просто болезнь, Уилл. Противоестественно. Рад, что в Хоукинсе такого дерьма нет.

Слова Майка ударили наотмашь, больнее любого физического удара. Уилл почувствовал, как в горле встал ком. Он знал, что Майк консервативен, знал о его неприязни к «не таким» людям, но слышать это сейчас, когда сердце Уилла буквально кричало о любви к нему, было невыносимо.

– Майк, – тихо позвал Уилл.

– А? – Майк отвлекся от своих мыслей.

– Что, если… что, если кто-то, кого ты знаешь, оказался бы таким? – Уилл смотрел в пол, боясь поднять глаза.

Майк фыркнул, в его взгляде промелькнула жесткость, которую он обычно приберегал для врагов.

– Я бы перестал с ним общаться в ту же секунду. Это извращение, Уилл. У меня нет места для таких людей в жизни. Друзья должны быть нормальными.

В подвале воцарилась тишина. Уилл чувствовал, как по щеке скатилась одинокая слеза. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что его тянет к парню, который презирает саму его сущность. Ненавидел за то, что не может просто «исправиться».

– Я должен тебе кое-что сказать, – прошептал Уилл.

Майк нахмурился, в его глазах появилось беспокойство, но оно было дружеским, покровительственным.

– Эй, ты чего? Опять Истязатель Разума? Ты что-то чувствуешь? – Майк подался вперед, готовый защищать друга.

– Нет, Майк. Это не монстры. Это я.

Уилл поднял глаза, и Майк вздрогнул от того, сколько боли было в этом взгляде. Уилл глубоко вдохнул, чувствуя, как мир вокруг начинает рушиться.

– Я люблю тебя, Майк. И не так, как друга. Не так, как Дастина или Лукаса.

Майк замер. Его лицо, только что выражавшее заботу, медленно начало меняться. Сначала на нем отразилось непонимание, затем — осознание, и, наконец, ледяное отвращение. Он резко отпрянул, словно Уилл был ядовитой змеей.

– О чем ты… что ты несешь? – голос Майка стал резким.

– Я пытался это подавить, клянусь, – слезы теперь текли по лицу Уилла ручьем. – Я плачу каждую ночь, я ненавижу себя больше, чем ты когда-либо сможешь меня ненавидеть. Но я не могу это изменить. Ты — всё для меня.

Майк вскочил с дивана. Его кулаки сжались.

– Замолчи. Просто замолчи, Уилл! – выкрикнул он. – Ты понимаешь, какую чушь ты сейчас несешь? Мы друзья! Я люблю Оди! А ты… ты говоришь мне эти мерзости?

– Майк, пожалуйста, выслушай…

– Нет! – Майк сделал шаг назад, его лицо исказилось от гнева. – Ты понимаешь, как это звучит? Ты гей? Ты один из этих? Господи, Уилл, я думал, ты нормальный. Я защищал тебя от задир в школе, когда они называли тебя «неженкой», а ты… ты на самом деле такой?

Уилл сжался на стуле, закрыв лицо руками. Его рыдания сотрясали всё тело.

– Я не выбирал это, – всхлипнул он.

– Мне плевать! – Майк расхаживал по подвалу, как загнанный зверь. – Это отвратительно. Ты мой лучший друг… был моим лучшим другом. Как ты мог так поступить со мной? Как ты мог смотреть на меня всё это время, думая о… об этом?

– Я просто люблю тебя, – прошептал Уилл через силу.

– Между нами ничего не может быть, Уилл. Никогда. Слышишь? – Майк остановился и посмотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде не осталось ни капли прежней теплоты. – Мы просто друзья. Точнее, я даже не знаю, можем ли мы теперь быть друзьями. Каждый раз, когда я буду смотреть на тебя, я буду помнить, что ты… что ты болен.

Слова Майка были как финальный приговор. Уилл поднялся, его ноги были ватными. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно оборвалось. Та надежда, крошечная и глупая, которую он питал годами, сгорела дотла.

– Я понял, – Уилл вытер слезы рукавом, но они продолжали течь. – Я ухожу.

– Да, уходи, – Майк отвернулся, не желая больше на него смотреть. – И не смей говорить об этом Оди. Или кому-то еще. Мне тошно от одной мысли, что люди могут подумать, будто я такой же.

Уилл медленно пошел к лестнице. Каждый шаг давался ему с трудом, словно он шел по битому стеклу. На верхней ступеньке он остановился и обернулся.

– Я всё еще тот же Уилл, Майк. Тот, с которым ты строил Форт Байерс. Тот, кого ты спасал из Изнанки. Ничего не изменилось, кроме того, что ты теперь знаешь правду.

– Всё изменилось, – отрезал Майк, не оборачиваясь. – Уходи.

Уилл вышел из дома Уилеров в прохладный вечерний воздух Хоукинса. Велосипед ждал его у крыльца. Он сел на него и поехал, не разбирая дороги. Ветер бил в лицо, осушая слезы, но боль в груди только усиливалась.

Он приехал к Форту Байерс, который они когда-то построили вместе. Здесь всё напоминало о Майке. О временах, когда они были неразлучны, когда мир казался безопасным, пока они были вдвоем. Уилл залез внутрь и забился в угол, обхватив колени руками.

Он ненавидел себя. Ненавидел свою природу. Он вспомнил слова Майка о «болезни» и «мерзости». Если его лучший друг, человек, который знал его лучше всех, считал его чудовищем, то кем он был на самом деле?

В это время Майк в подвале со злостью пнул коробку с игрушками.

– Идиот! Какой же он идиот! – кричал он в пустоту.

Но где-то глубоко внутри, под слоем гнева и гомофобии, навязанной обществом и воспитанием, Майк чувствовал странное смятение. Он вспомнил, как Уилл смотрел на него — с такой преданностью и нежностью, которую Майк принимал за обычную дружбу. Он вспомнил, как Уилл всегда был рядом, когда Оди уезжала, как он понимал его без слов.

– Нет, – Майк тряхнул головой, отгоняя эти мысли. – Это неправильно. Это грех. Он просто запутался.

Он сел на диван и закрыл лицо руками. Образ плачущего Уилла не выходил у него из головы. Майк всегда гордился своей верностью друзьям, своей ролью защитника. Но сегодня он сам стал тем, от кого Уиллу нужно было защищаться.

– Мы просто друзья, – повторил Майк тише, словно пытаясь убедить самого себя. – Всего лишь друзья.

Но тишина подвала, которая раньше была уютной, теперь казалась мертвой. Без смеха Уилла, без его тихого присутствия это место стало просто бетонной коробкой.

Уилл в своем убежище поднял голову. Его глаза были красными, а лицо опухшим. Он достал из сумки блокнот и карандаш. Его пальцы дрожали, но он начал рисовать. Он рисовал Майка — не того холодного и злого парня, который только что выгнал его, а того Майка, которого он любил. Майка, который протягивал ему руку в темноте.

– Я никогда не перестану, – прошептал Уилл, обращаясь к рисунку. – И это мое проклятие.

Он знал, что завтра в школе ему придется притворяться. Придется смотреть, как Майк обнимает Оди, и делать вид, что всё в порядке. Придется терпеть холодные взгляды Майка или, что еще хуже, его полное игнорирование.

Уилл Байерс был сильнее, чем казался. Он пережил Изнанку, пережил одержимость монстром. Но он не был уверен, что сможет пережить ненависть человека, который был его миром.

В ту ночь в Хоукинсе два лучших друга заснули с ощущением, что их мир навсегда раскололся надвое. И трещина эта прошла прямо через сердце, которое когда-то билось в унисон с другим.

Майк лежал в своей кровати, глядя в потолок. Он думал об Оди, пытался вызвать в себе те теплые чувства, которые всегда испытывал к ней. Но вместо ее лица он видел глаза Уилла — полные боли, отчаяния и той самой любви, которую Майк так яростно отверг.

– Это просто фаза, – прошептал Майк в темноту. – Он перерастет. Мы вернемся к норме.

Но где-то в глубине души он знал, что «нормы» больше не существует. Уилл признался в том, что нельзя забрать назад. А Майк сказал слова, которые нельзя забыть.

Уилл же, свернувшись калачиком в Форте Байерс, заснул от истощения. Ему снилось, что он снова в Изнанке, но на этот раз там не было монстров. Там был только Майк, который стоял на другом берегу черной реки и медленно уходил в туман, не оглядываясь на крики Уилла.

Утро обещало быть холодным. И для Уилла Байерса оно означало начало новой, самой трудной битвы в его жизни — битвы за право просто дышать в мире, где его любовь считалась преступлением.