От ненависти до любви

В Фонтейне, где каждый вздох пропитан влагой и ароматом дорогих духов, Лаума всегда чувствовала себя немного не на своем месте. Несмотря на ее божественную красоту и рога, усыпанные отборным жемчугом, она предпочитала тишину лесных озер шумным приемам во дворце Мермония. Ее фиолетово-синие волосы, длинными волнами спадающие ниже талии, мягко покачивались в такт шагам, когда она шла по залам оперного театра «Эпиклез».

Светло-голубой полупрозрачный халат, удерживаемый на плечах золотыми и бирюзовыми элементами, едва скрывал пышные формы ее фигуры, подчеркивая мягкость и доброту, которые исходили от нее, словно тепло от солнца. Но сегодня это тепло наткнулось на ледяную стену.

– Вы снова преграждаете мне путь, Флинс, – мягко, но с явной укоризной произнесла Лаума, глядя в фиолетовые глаза мужчины, стоявшего перед ней.

Флинс выглядел как воплощение строгого порядка и скрытой угрозы. Его черный плащ с переливами от небесного до глубокого индиго казался сотканным из ночного неба. Он поправил синий галстук, украшенный золотыми деталями, и его черные перчатки с голубыми вставками едва заметно скрипнули, когда он скрестил руки на груди.

– Моя работа заключается в том, чтобы обеспечивать безопасность, – его голос был холодным, как лед Драконьего хребта. – А ваше присутствие здесь, Лаума, вносит в протокол слишком много хаоса. Ваша... природа слишком непредсказуема для официальных визитов.

Лаума горько усмехнулась. Ее бирюзово-розовые глаза сверкнули, отражая свет ламп.

– Хаос? Я просто принесла цветы для леди Фурины. В чем здесь опасность?

– В том, что вы отвлекаете стражу, – Флинс сделал шаг вперед, его высокие черные сапоги на каблуках гулко стукнули по мрамору. – И в том, что вы слишком наивны. Мир не так добр, как вам кажется через призму ваших жемчужных украшений.

– А вы слишком черствы, – парировала она, гордо выпрямившись. Золотые браслеты на ее запястьях мелодично звякнули. – Неужели под этим строгим плащом совсем не осталось места для сострадания?

Флинс ничего не ответил, лишь прищурил свои выразительные глаза. Ненависть между ними была почти осязаемой. Она питалась их различиями: ее всеобъемлющей добротой и его непоколебимой дисциплиной. Он видел в ней слабость, она в нем — бездушный механизм.

Спустя два дня судьба, обладающая дурным чувством юмора, свела их снова. Но на этот раз декорации сменились с роскошных залов на дикие заросли вблизи Института кинетической энергии. Лаума искала редкие целебные травы, а Флинс выслеживал группу похитителей сокровищ, которые промышляли в этих краях.

Внезапный обвал заблокировал выход из пещеры, где они оказались по воле случая.

– Прекрасно, – прошипел Флинс, осматривая груду камней. – Просто великолепно. Я заперт в ловушке с женщиной, которая даже не удосужилась взять с собой оружие.

Лаума, присевшая на плоский камень и поправлявшая синие шнурки сандалий, подняла на него спокойный взгляд.

– Мое оружие — это жизнь, Флинс. И если вы перестанете ворчать, возможно, вы заметите, что здесь очень красиво.

– Красота не сдвинет эти камни, – он подошел к завалу и ударил по нему рукой в перчатке. – Нам нужно найти другой выход.

– Подождите, – Лаума встала, и ее золотые подвески на талии тихо запели. – Вы ранены.

Она указала на его плечо, где сквозь прорезь в плаще проступала кровь. Видимо, один из острых осколков при обвале задел его.

– Это пустяк, – отрезал Флинс, даже не взглянув на рану. – Не подходите ко мне.

– Не будьте упрямцем, – Лаума подошла ближе, игнорируя его попытку отстраниться. От нее пахло озерной водой и лилиями калла. – Я могу помочь. Моя магия не только для красоты.

Она мягко положила ладонь на его плечо. Флинс вздрогнул, но не от боли, а от неожиданного тепла, которое мгновенно разлилось по его телу. Ее бирюзово-розовые глаза были совсем рядом, и в них не было злобы — только искренняя забота.

– Зачем вы это делаете? – спросил он тише, чем собирался. – Я ведь был груб с вами.

– Потому что каждый заслуживает доброты, – просто ответила она, концентрируя энергию. – Даже те, кто прячет свое сердце за высокими воротниками и строгими правилами.

Свет от ее рук мягко окутал рану, и Флинс почувствовал, как боль уходит. Он смотрел на нее — на ее длинные заостренные уши, на жемчуг в рогах, на то, как фиолетово-синие пряди волос щекочут его предплечье. В этот момент его броня дала трещину.

– Вы странная, Лаума, – произнес он, когда она закончила.

– А вы предсказуемы, Флинс, – она улыбнулась, и эта улыбка была ярче любого сокровища. – Вы боитесь чувствовать, потому что чувства делают нас уязвимыми. Но именно они делают нас живыми.

Они провели в пещере несколько часов, пытаясь найти лазейку. Чтобы скоротать время, Флинс начал рассказывать о своей службе, о том, как трудно поддерживать порядок в городе, полном безумных идей и капризных аристократов. Лаума слушала его, подперев голову рукой, и в ее глазах он видел не осуждение, а понимание.

– Значит, вы считаете, что я слишком строг? – спросил он, прислонившись к стене пещеры.

– Я считаю, что вы слишком одиноки, – ответила она. – Вы окружили себя правилами, чтобы никто не мог подойти слишком близко.

Флинс усмехнулся, но на этот раз без горечи.

– Возможно. Но в моем мире близость — это риск.

– Жизнь — это вообще риск, – Лаума поднялась и подошла к нему почти вплотную. Ее пышная грудь едва касалась его рубашки с фиолетовыми элементами, и Флинс почувствовал, как его дыхание сбивается. – Но если не рисковать, то зачем тогда всё это?

Он посмотрел в ее загадочные глаза и вдруг понял, что его ненависть была лишь формой защиты. Он ненавидел ее за то, что она была всем тем, чем он не позволял себе быть: свободной, мягкой, открытой миру.

– Лаума... – он произнес ее имя так, словно пробовал его на вкус.

– Да?

– Если мы выберемся отсюда... – он запнулся, поправляя перчатку. – Я бы хотел... возможно, сопроводить вас на прогулку. Без протокола. И без охраны.

Лаума просияла, и этот свет, казалось, заполнил всю пещеру.

– Я буду очень рада, Флинс.

Когда они наконец нашли узкий проход, ведущий к поверхности, и выбрались под ночное небо Фонтейна, воздух казался особенно свежим. Флинс помог Лауме спуститься с крутого склона, крепко держа ее за руку. Его черные перчатки с голубыми вставками теперь не казались символом отчуждения — они были надежной опорой.

– Знаете, – сказал Флинс, когда они уже подходили к городским воротам, – ваши рога действительно очень красивые.

Лаума рассмеялась, и этот звук был для него слаще любой музыки в оперном театре.

– Только сейчас заметили? А я думала, вы профессионал в деталях.

– Я просто был слишком занят, пытаясь не влюбиться в них с первого взгляда, – признался он, и на его лице впервые за долгое время появилась слабая, но искренняя улыбка.

Ненависть, которая казалась непреодолимой, растаяла, как туман над морем, уступая место чему-то гораздо более глубокому и опасному. Но на этот раз Флинс не собирался следовать протоколу. Он просто шел рядом с женщиной, которая научила его, что даже самый строгий плащ не защитит от тепла истинной доброты.