Хз

В общежитии было непривычно тихо. Эта тишина не была уютной — она казалась густой, как патока, и холодной, как лезвие ножа, приставленное к горлу. Минхо сидел в кресле, сложив свои длинные бледные пальцы в замок, и наблюдал за тем, как догорает закат за окном. В сумерках его карие глаза казались почти чёрными, лишёнными всякого тепла.

Дверь хлопнула. Послышался шорох, топот кроссовок и знакомое, сбивчивое напевание какой-то весёлой мелодии.

– Минхо-хён! Ты представляешь, Чан-хён обещал, что мы завтра пойдём в ту новую кофейню! – Джисон ввалился в гостиную, сияя своей фирменной, чуть кривоватой улыбкой.

Его каштановые волосы были растрёпаны, а объёмный жёлтый свитер делал его похожим на яркое пятно в этой серой, выстуженной комнате. Он выглядел таким хрупким, таким живым.

Минхо медленно повернул голову. Его движения всегда были бесшумными, кошачьими.

– Чан не придёт, Хани, – произнёс он тихим, ровным голосом.

Джисон замер на полпути к дивану, наклонив голову набок. Его зелёные глаза, всегда искавшие в людях только лучшее, блеснули недоумением.

– Почему? Он же сам звал... Сказал, что у него есть отличная идея для нового трека, и он хочет обсудить её со мной.

Минхо поднялся. Он был выше, и в полумраке его фигура казалась зловещей тенью, нависшей над солнечным Джисоном. Он подошёл вплотную, протянул руку и аккуратно заправил выбившуюся прядь волос Хана за ухо. Его пальцы были ледяными.

– Он просто... передумал. Уехал по делам. Надолго.

– Странно, – Джисон надул губы, становясь похожим на обиженного зверька. – В последнее время все куда-то исчезают. Сначала Хёнджин перестал отвечать на звонки, потом Сынмин... Теперь Чан-хён. Тебе не кажется, что это подозрительно?

Минхо почувствовал, как внутри него зашевелилась привычная, ядовитая ревность. Джисон произносил их имена с такой нежностью, с такой заботой. Каждое слово жалило Минхо, заставляя его сердце сжиматься в спазме обладания. Джисон не должен был думать о них. Он не должен был даже вспоминать их лица.

– Тебе не нужны они, Хани, – Минхо притянул его к себе за плечи, заставляя уткнуться носом в своё плечо. – У тебя есть я. Разве я недостаточно хорошо о тебе забочусь?

– Ой, ну конечно достаточно! – Джисон рассмеялся, обнимая Минхо в ответ и крепко прижимаясь к нему. – Ты мой самый лучший друг. Просто я иногда скучаю по нашей шумной компании. Но ты ведь никуда не денешься, правда?

«Друг», – это слово отозвалось в голове Минхо металлическим скрежетом. Он ненавидел его. Он любил Джисона не как друга. Он любил его как редкое сокровище, как единственную ценную вещь в этом прогнившем мире. И эта вещь постоянно пыталась выскользнуть из его рук, даря свой свет другим — недостойным, серым, лишним людям.

Минхо устранял их одного за другим. Хладнокровно. Без следа. Он просто решал проблему, которая мешала его идеальному миру, где существовали только он и его маленькое солнце.

– Я никогда тебя не оставлю, – прошептал Минхо, вдыхая запах шампуня Джисона. – Никогда.

Джисон отстранился и посмотрел Минхо в глаза. В его взгляде не было страха — только бесконечное доверие и та самая лучистая доброта, которая сводила Минхо с ума.

– Хён, ты сегодня какой-то бледный. Опять плохо спал? Давай я приготовлю нам какао?

– Да, Хани. Приготовь.

Минхо смотрел, как Джисон возится на кухне, гремит кружками, что-то весело бормочет себе под нос. Он был таким ярким. Слишком ярким для этого мира. И Минхо вдруг понял: пока Джисон дышит, пока он ходит по этой земле, он всегда будет стремиться к другим. Он будет улыбаться официантам, махать рукой фанатам, искать тепла у случайных прохожих. Его свет невозможно запереть в четырёх стенах, пока его сердце бьётся.

Единственный способ оставить его себе навсегда — это остановить это сердце.

Тогда Джисон больше не будет смотреть на других. Он не будет произносить чужие имена. Он станет вечным, застывшим в своей красоте, только для Минхо.

Минхо прошёл на кухню. Джисон стоял спиной к нему, насыпая маршмэллоу в чашки.

– Знаешь, я сегодня видел в парке такую красивую собаку, – начал Джисон, не оборачиваясь. – Она была такая пушистая, я даже хотел её погладить, но хозяин...

Минхо обхватил его сзади, переплетая свои длинные пальцы на животе Хана. Джисон вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился, откинув голову на плечо старшего.

– Ты такой тёплый, Хани, – выдохнул Минхо ему в шею.

– А ты холодный, как ледышка! – Джисон хихикнул, накрыв ладони Минхо своими. – Тебе точно нужно согреться.

– Я согреюсь. Скоро.

Минхо медленно достал из кармана сложенный платок, пропитанный сладковатым, тяжёлым запахом. Он действовал быстро. Одним резким движением он прижал ткань к лицу Джисона.

– Хён?.. – Джисон попытался вырваться, его глаза расширились от внезапного испуга, кружка с какао выпала из рук, разбившись вдребезги. Коричневая жидкость потекла по кафелю, похожая на грязную кровь.

– Тише, тише, маленький, – ласково шептал Минхо, удерживая его. – Просто засни. Это для твоего же блага. Больше никто не причинит тебе вреда. Больше никто не заберёт твою улыбку.

Джисон обмяк в его руках. Его веки затрепетали и закрылись, каштановые ресницы легли на бледные щёки. Минхо подхватил его, не давая упасть, и легко, словно пушинку, понёс в спальню.

Он уложил его на кровать, расправив складки жёлтого свитера. Джисон выглядел так мирно, словно действительно просто спал. Минхо сел рядом на край постели, любуясь каждой чертой его лица. Этими «беличьими» зубками, которые чуть виднелись из-под приоткрытых губ, этим вздёрнутым носиком.

– Ты мой, – произнёс Минхо, и в его голосе впервые прорезалась пугающая, безумная нежность. – Теперь ты только мой.

Он достал из прикроватной тумбочки тонкий шприц. Внутри была прозрачная жидкость — чистая, быстрая, безболезненная. Минхо долго готовился к этому моменту. Он изучил всё, чтобы Джисон не почувствовал ни капли боли.

– Мы будем вместе вечно, Хани. Я не дам тебе состариться. Не дам тебе разочароваться в людях. Не дам тебе забыть меня.

Он аккуратно взял руку Джисона. Кожа была мягкой и тёплой. Минхо на мгновение прижал ладонь парня к своей щеке, закрыв глаза.

– Прости меня за это, – прошептал он. – Но это единственный способ спасти тебя от этого мира. И от самого себя.

Игла легко вошла в вену. Минхо медленно ввёл содержимое шприца, не отрывая взгляда от лица Джисона.

Прошло несколько секунд. Дыхание Хана стало реже. Ещё реже. А потом наступила та самая абсолютная тишина, которую Минхо так ждал.

Он приложил пальцы к шее Джисона. Пульса не было.

Минхо улыбнулся — впервые за долгое время искренне и спокойно. Он лёг рядом, притянув остывающее тело к себе, и укрыл их обоих одеялом. Он переплёл свои пальцы с пальцами Джисона. Теперь они были одинаковой температуры.

– Видишь, Хани? – тихо сказал он в пустоту комнаты. – Теперь нам никто не помешает. Теперь ты никуда не уйдёшь.

За окном окончательно стемнело. В пустом общежитии, где больше не осталось никого, кроме них двоих, воцарился вечный покой. Минхо закрыл глаза, чувствуя, как его собственное сердце замедляется, убаюканное этой идеальной, неподвижной тишиной.

Он победил. Его вещь была в безопасности. Его свет больше никогда не погаснет, запертый навсегда в этой комнате, в его объятиях, за гранью жизни, где нет места ревности и боли.