Любовь или унижение

Золоченые залы подводного дворца Посейдона обычно тонули в абсолютной, мертвенной тишине. Здесь не было места суете, лишним звукам или дыханию жизни. Всё — от коралловых колонн до мозаичного пола — служило лишь одной цели: подчеркивать холодное величие Бога Морей. Посейдон считал, что совершенство не нуждается в компании. Боги не заводят друзей, не ищут признания и уж тем более не связывают себя узами с кем-то еще.

Но сейчас тишину нарушало тяжелое, хриплое дыхание. И исходило оно не от морского владыки.

Люй Бу Фэнсянь сидел на краю массивного ложа, вырезанного из цельного куска перламутра. Его огромное тело, испещренное шрамами и покрытое татуировками, казалось чужеродным объектом в этом стерильном мире роскоши. Он выглядел как дикий зверь, случайно забредший в храм, — опасный, непредсказуемый и абсолютно спокойный.

Посейдон стоял у окна, выходившего в бездну океана. Его спина была прямой, как клинок трезубца, а пальцы, сжимавшие подоконник, побелели от напряжения. Метка на его плече — жгучая, пульсирующая печать, связавшая его с этим смертным после их столкновения в коридорах Вальхаллы — горела так, словно в жилы залили расплавленное золото.

Это была ирония, достойная самых злых шуток судьбы. Он, Тиран Морей, ненавидевший само существование «поддержки» и «связей», теперь физически зависел от присутствия этого варвара. Боль от метки утихала только тогда, когда Люй Бу был рядом. И она становилась невыносимой, когда их разделяло расстояние.

– Ты долго будешь сверлить дыру в воде, рыбка? – Голос Люй Бу прогрохотал в тишине, разбивая её, как молот разбивает хрусталь. – Я здесь уже час, и мне начинает надоедать эта тишина.

Посейдон не обернулся. Его лицо оставалось маской ледяного безразличия, хотя внутри него бушевал шторм, который он едва сдерживал.

– Закрой свой рот, мусор, – процедил он. Каждое слово давалось с трудом. Метка пульсировала в такт сердцебиению, требуя большего, чем просто нахождение в одной комнате. – Твое присутствие здесь — лишь досадная необходимость. Не возомни о себе лишнего.

Люй Бу усмехнулся. Его острые зубы блеснули в приглушенном свете ламп. Он не чувствовал страха. Напротив, его забавляла эта ситуация. Сильнейший воин человечества нашел себе достойного противника, и то, что этот противник теперь буквально не мог без него дышать, лишь добавляло азарта.

– Твои слова полны яда, но тело говорит об обратном, – Люй Бу поднялся, и его массивная тень легла на спину бога. – Ты дрожишь. Неужели великий бог боится боли?

Посейдон резко развернулся. Его голубые глаза, обычно холодные и пустые, сейчас пылали отвращением и скрытой мукой.

– Боги не чувствуют страха, – он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. – И они не терпят дерзости от тех, кто стоит ниже их. Ты останешься здесь, во дворце. Ты не покинешь эти покои без моего приказа. Это не просьба, это условие твоего выживания в этом мире.

– Условия? – Люй Бу склонил голову набок, глядя на Посейдона свысока, несмотря на то что бог тоже был высок. – Ты пытаешься командовать мной, находясь в таком положении? Мне всё равно, где спать и где есть, пока у меня есть шанс снова скрестить с тобой оружие. Но не надейся, что я стану твоим ручным псом.

Посейдон подошел вплотную. Запах Люй Бу — запах пота, битвы и дикой, необузданной силы — ударил ему в нос, вызывая тошноту и одновременно странное, пугающее облегчение. Боль в плече начала тупеть, сменяясь тяжелым жаром, который разливался по конечностям.

– Ты — лишь инструмент для подавления этой аномалии, – Посейдон поднял руку и коснулся груди Люй Бу кончиками пальцев, словно проверяя, не осквернит ли его это прикосновение. – Не смей касаться меня без нужды. Ты не человек, ты — досадный побочный эффект.

Люй Бу рассмеялся — громко и искренне.

– Ты так стараешься убедить в этом себя, Посейдон. Хорошо. Я останусь. Посмотрим, как долго твоя гордость выдержит это соседство.

***

Прошло несколько недель. Для Посейдона это время превратилось в персональный ад, вымощенный перламутром. Люй Бу не соблюдал правил. Он расхаживал по покоям полуголым, точил свою алебарду прямо на бесценных коврах и смотрел на бога так, словно видел его насквозь.

Но самое страшное случилось ночью, когда жара метки стало недостаточно просто «гасить присутствием».

Посейдон вошел в спальню, когда Люй Бу уже лежал на ложе, закинув руки за голову. Взгляд бога был расфокусированным, дыхание — прерывистым. Метка на плече светилась сквозь тонкую ткань одеяния, испуская тусклое золотистое сияние. Боль переросла в нечто иное — в голод, который невозможно было заглушить волей.

Бог подошел к кровати. Его движения были плавными, но в них чувствовалась странная, ломаная грация.

– Встань, – приказал он тихим, надтреснутым голосом.

Люй Бу открыл один глаз, лениво оглядывая бога.

– Зачем? Мне и так удобно. Если тебе что-то нужно — возьми это сам.

Посейдон стиснул зубы так, что челюсть свело. Это было высшее унижение. Он — совершенство, воплощение божественной власти — должен был опуститься до этого. До него.

– Ты... ничтожество, – выдохнул Посейдон, забираясь на ложе.

Он навис над Люй Бу, упираясь ладонями в его широкие плечи. Разница в их фактуре была разительной: бледная, почти прозрачная кожа бога и смуглая, грубая, покрытая шрамами кожа воина. Посейдон чувствовал под пальцами жар чужого тела, и этот жар манил его, как мотылька манит пламя, которое его погубит.

– Опять эти взгляды, – Люй Бу не шелохнулся, когда Посейдон опустился на него, пытаясь занять доминирующую позицию. – Ты ненавидишь меня так сильно, что это почти похоже на страсть.

– Замолчи, – Посейдон схватил его за горло, не сжимая, но фиксируя на месте. – Это не акт близости. Это очищение. Я забираю то, что принадлежит мне по праву силы, чтобы избавиться от этой грязи в моей крови.

Он приник к губам Люй Бу — не в поцелуе, а в резком, болезненном столкновении. Это было похоже на попытку выпить воду из пересохшего колодца. Посейдон кусал его, чувствуя вкус металлической крови, и его внутренний монолог захлебывался в яде.

«Как ты смеешь... как ты смеешь быть таким реальным? Таким осязаемым?»

Он ненавидел всё в этот момент. Ненавидел то, как его собственные руки невольно сжимали мощные бицепсы Люй Бу. Ненавидел то, как его тело предательски откликалось на близость этого варвара. Для него это было сродни осквернению храма: он сам впускал захватчика в свои святая святых, позволяя грубой человеческой силе смешиваться с его божественной сущностью.

Люй Бу оставался пассивным, но не подчиненным. Он лежал под богом, принимая его ярость и его вес с тем же спокойствием, с каким гора принимает удары молнии. Его глаза, обычно дикие, сейчас смотрели на Посейдона с какой-то пугающей, почти отеческой насмешкой. Он понимал, что происходит на самом деле. Посейдон пытался доказать свое превосходство через акт обладания, но с каждым движением лишь глубже увязал в своей зависимости.

– Твоя кожа... она как наждак, – прошипел Посейдон, отрываясь от его губ и спускаясь к шее. – Ты пахнешь пылью и смертью. Отвратительно.

– Тогда почему ты не остановишься? – Люй Бу наконец поднял руку и коснулся волос бога, пропуская платиновые пряди сквозь свои грубые пальцы. Посейдон вздрогнул, словно от удара током, но не отстранился. – Ты можешь называть это как угодно, бог. Можешь презирать меня, можешь считать это медициной. Но сейчас ты здесь, на мне, и ты никогда не был более живым, чем в эту секунду.

– Жизнь — это слабость, – Посейдон толкнулся вперед, пытаясь заглушить голос Люй Бу и свой собственный разум. – Совершенству не нужна жизнь. Оно вечно.

– Вечность скучна, – Люй Бу оскалился в улыбке, когда боль от метки окончательно сменилась экстазом соприкосновения. – А это — интересно.

Посейдон закрыл глаза, чтобы не видеть этого лица. Он двигался ритмично, жестко, стремясь подчинить, сломать, вытравить из себя саму мысль о том, что он нуждается в этом человеке. Но с каждым толчком, с каждым тяжелым вздохом Люй Бу, который отдавался вибрацией в его собственной груди, бог понимал: тишина его дворца разрушена навсегда.

Он был активен, он властвовал, он диктовал темп. Но в этой комнате, среди перламутра и золота, настоящим победителем был тот, кто просто позволял богу терять свою холодную святость.

Когда всё закончилось, Посейдон еще долго не поднимался, тяжело дыша и уткнувшись лбом в плечо Люй Бу, прямо рядом с меткой, которая теперь едва тлела мирным светом. Его гордость была растоптана, его идеал совершенства дал трещину, сквозь которую просачивалось нечто человеческое, теплое и пугающее.

– Убирайся, – наконец произнес он, не открывая глаз. Его голос снова был холодным, но в нем не хватало прежней стальной уверенности.

Люй Бу лишь хмыкнул, слегка похлопав бога по спине — жест, за который Посейдон в любое другое время лишил бы его головы.

– Как скажешь, рыбка. Но завтра метка снова загорится. И ты снова придешь.

Посейдон ничего не ответил. Он смотрел на свои руки, которые всё еще дрожали. Он был Богом Морей. Он был совершенством.

И он ненавидел то, что Люй Бу был прав.