Ревность

Свеча на столе Аготт догорала, роняя тяжёлые капли воска на серебряный подсвечник. В Ателье Кифлия давно должна была воцариться тишина, но в библиотеке всё ещё скрипело перо. Аготт Арклаум, сдвинув брови и закусив губу, выводила сложные геометрические узоры. Её тёмно-фиолетовые кудри слегка растрепались, а в фиолетовых глазах отражалось упрямство, смешанное с глухим раздражением.

Она снова и снова перерисовывала глиф «Устойчивого тепла», но мысли её были далеки от магических чернил.

– Опять ты здесь, – раздался мягкий, немного грустный голос от двери.

Аготт вздрогнула, едва не поставив кляксу на пергаменте. Она не оборачивалась, зная, что это Коко. Золотистые глаза её подруги всегда видели слишком много, даже когда Аготт пыталась спрятаться за высокой стеной из книг и холодного безразличия.

– Мне нужно закончить это до рассвета, – сухо бросила Аготт, выпрямляя спину. – Библиотекари Башни Фолиантов не позволяют себе лениться.

Коко подошла ближе, её шаги были почти бесшумными. Она остановилась у края стола, прижимая к груди стопку чистых листов. Светло-зелёные волосы мягко обрамляли её лицо, но привычная солнечная улыбка на этот раз казалась тусклой.

– Ты весь вечер провела с Азуми, – тихо произнесла Коко, глядя на свои руки. – Разве ты не устала помогать ей? Она... она очень требовательна.

Аготт замерла. Образ Азуми Абэ — новой ученицы из соседнего ателье, которая временно практиковалась у них — мгновенно всплыл перед глазами. Азуми была шумной, неловкой и совершенно невыносимой в своей прилипчивости. Она постоянно искала повод коснуться Аготт: то хватала её за локоть, прося объяснить наклон пера, то прижималась щекой к плечу, восторженно охая над очередным рисунком.

– Она просто не справляется с основами, – ответила Аготт, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Кто-то должен следить, чтобы она не стёрла себе пальцы неправильно начерченными знаками.

– Но почему именно ты? – Коко сделала шаг вперёд, и в её голосе промелькнула редкая для неё резкость. – Ты даже не даёшь себе передохнуть. Как только она подходит к тебе и смотрит этими своими... огромными глазами, ты сразу сдаёшься.

Аготт резко повернулась к ней.

– Потому что она напоминает мне о том дне! – выпалила она, и её голос эхом разнёсся по пустому залу.

Коко замолчала, удивлённо распахнув глаза. Аготт тяжело дышала, чувствуя, как внутри всё сжимается от старой, плохо зажившей раны.

– Когда я впервые увидела тебя, Коко... я была ужасна. Я смотрела на тебя сверху вниз, я издевалась над твоим незнанием, я заставила тебя проходить тот тест на горе, зная, как это опасно. Я видела твой страх, твою надежду, и я топтала их, потому что боялась сама. Боялась оказаться «средней».

Аготт отвела взгляд, её пальцы судорожно сжали край стола.

– Азуми... когда у неё что-то не получается, она смотрит так же, как ты тогда. С этой нелепой, щенячьей верой в чудо. И каждый раз, когда я вижу это, мне кажется, что если я не помогу ей, если я оттолкну её, то я снова стану той девочкой, которая чуть не погубила тебя. Это мой долг. Моё искупление.

Коко стояла неподвижно. В её душе бушевал шторм. Она знала, что не должна злиться. Злость — это неправильно, это эгоистично. Аготт проявляла доброту, она росла как личность, становясь заботливым наставником. Но каждый раз, когда Азуми прижималась к Аготт, внутри у Коко что-то болезненно покалывало. Это не было похоже на обычную обиду. Это было жгучее, тёмное чувство, которое заставляло её сжимать кулаки и уходить в другую комнату, лишь бы не видеть, как чужие руки касаются синей мантии Аготт.

– Это не искупление, Аготт, – наконец сказала Коко, и её голос дрожал. – Это самобичевание. Ты не обязана позволять ей... так сильно сближаться с собой только из-за вины передо мной. Я давно тебя простила. Ты — мой самый близкий человек в этом ателье. Ты научила меня летать.

– Она просто ребёнок, – пробормотала Аготт, хотя знала, что они с Азуми ровесницы.

– Она не просто ребёнок, она забирает всё твоё время! – Коко почти выкрикнула это, и слёзы блеснули в уголках её золотистых глаз. – Я скучаю по нам. По тому, как мы вместе придумывали Печать быстрого полёта. По тому, как ты ворчала на мои неровные линии, но всё равно сидела рядом. Теперь на твоём плече всегда висит она, а не я.

Тишина, последовавшая за этим признанием, была почти осязаемой. Аготт смотрела на Коко, и её сердце, обычно надёжно спрятанное за броней из высокомерия и правил, пропустило удар. Она увидела не просто подругу, а девочку, которая прошла через ад, чтобы спасти свою мать, и которая сейчас стояла перед ней, дрожа от ревности и одиночества.

Аготт медленно встала из-за стола. Она подошла к Коко и, помедлив секунду, положила руки ей на плечи.

– Ты... ты действительно так думаешь? – спросила она шепотом. – Что я отдаляюсь?

– Ты всегда смотришь на неё, когда она рядом, – шмыгнула носом Коко, вытирая глаза рукавом мантии. – А она постоянно липнет к тебе. Я знаю, что это глупо. Я знаю, что магия требует сосредоточенности, и я не должна отвлекать тебя такими мелочами...

– Это не мелочи, – перебила её Аготт.

Она вдруг вспомнила свои игрушки, которые прятала в сундуке под кроватью. Маленьких тряпичных зверей, которых она заставляла танцевать с помощью простых заклинаний, когда никто не видел. Это была её единственная слабость, её способ сохранить кусочек детства в суровом мире дома Арклаум. И сейчас, глядя на Коко, она чувствовала то же самое желание защитить что-то хрупкое и чистое.

– Коко, посмотри на меня.

Коко подняла голову.

– Азуми для меня — лишь чернильное пятно на полях, – твёрдо сказала Аготт. – Ошибка, которую я пытаюсь исправить. Но ты... ты — это сам рисунок. Ты — та, кто заставила меня пересмотреть всё, во что я верила.

Аготт на мгновение замялась, её бледные щеки тронул едва заметный румянец.

– И если тебе неприятно, что она... так ведет себя... я установлю границы. Я не знала, что это тебя ранит. Я думала, ты слишком добра, чтобы замечать такие вещи.

– Я добрая, но я не слепая, – Коко слабо улыбнулась, и этот проблеск света тут же согрел библиотеку. – И я очень жадная, когда дело касается моих друзей. Особенно тебя.

Аготт не выдержала и слегка улыбнулась в ответ — редкое, почти сакральное зрелище.

– Хорошо, жадная ведьма. Давай договоримся. Завтра я скажу Азуми, чтобы она соблюдала дистанцию. И что её обучение теперь будет проходить по строгому графику, без... лишних объятий.

– Правда? – в глазах Коко снова запрыгали искорки.

– Правда. А сейчас... – Аготт взглянула на свой стол. – У меня всё равно ничего не получается с этим теплом. Давай лучше проверим твою новую идею с водными глифами. Ты говорила, что хочешь попробовать совместить их с эффектом отражения?

Коко просияла. Она схватила Аготт за руку — не так, как это делала Азуми, требовательно и липко, а уверенно и тепло, как будто соединяя две части одного заклинания.

– Да! Я думала, что если мы изменим внешний круг на ромб, то свет будет преломляться иначе...

Они просидели до самого рассвета. Аготт больше не думала о чувстве вины или о библиотеке Башни Фолиантов. Она смотрела, как Коко увлечённо чертит линии, как её золотистые глаза светятся от восторга, и понимала, что никакая Азуми, никакие амбиции её семьи не сравнятся с этим моментом.

Когда первые лучи солнца коснулись подоконника, Коко, уставшая, уронила голову на плечо Аготт. На этот раз Аготт не отстранилась. Она замерла, боясь спугнуть это мгновение, и осторожно, почти невесомо, коснулась губами макушки Коко, вдыхая запах старой бумаги и полевых трав.

– Ты никогда не будешь «средней» для меня, Коко, – прошептала она в тишину.

Коко не ответила, она уже спала, но на её лице застыло выражение абсолютного покоя. Аготт взяла перо и на полях своего пергамента, рядом с идеальным глифом, нарисовала крошечную танцующую фигурку — маленькую ведьму в остроконечной шляпе, которая крепко держала за руку другую.

В это утро Аготт поняла, что магия — это не только правильные линии и древние знания. Это ещё и смелость признать, что кто-то стал для тебя важнее, чем весь мир, скрытый за страницами книг. И она была готова защищать этот свой мир, даже если для этого придётся быть чуть менее идеальной ученицей и чуть более живым человеком.