Тень большой ненависти

В садах Лунного Света, где туман стелется по зеркальной глади воды, а цветы лотоса светятся мягким фосфорическим светом, тишина всегда была законом. Но сегодня эту тишину бесцеремонно нарушал резкий стук каблуков по каменным плитам.

Леди Лаума стояла у края фонтана, задумчиво перебирая пальцами жемчужные нити, украшавшие ее витые рога. Ее длинные фиолетово-синие волосы, подобные ночному небу, мягко касались бедер, а бирюзово-розовые глаза отражали беспокойство. Она была воплощением самой природы — мягкой, дарующей жизнь, бесконечно доброй. Но даже ее легендарное терпение имело пределы.

— Ваше присутствие здесь, господин Флинс, излишне, — произнесла она, не оборачиваясь. Ее голос звучал как звон маленьких колокольчиков, но в нем чувствовался холод. — Мы уже обсуждали границы влияния. Мой сад не место для ваших... политических маневров.

Позади нее раздался негромкий, сухой смешок. Флинс медленно вышел из тени колоннады. Его черный плащ с градиентом от небесно-голубого к глубокому индиго развевался на легком ветру, а золотые вставки на плечах тускло поблескивали. Короткие ярко-синие волосы были растрепаны, что придавало его строгому облику странную, дерзкую динамичность.

— Границы существуют для того, чтобы их пересматривать, Лаума, — он остановился в паре шагов от нее, поправляя синий галстук с золотой булавкой. Его фиолетовые глаза сощурились, изучая ее профиль. — Вы слишком зациклены на сохранении покоя, в то время как мир вокруг меняется. Ваша доброта — это слабость, которую я не могу игнорировать.

Лаума резко обернулась. Ее полупрозрачный светло-голубой халат, едва удерживаемый на плечах золотыми застежками, колыхнулся, подчеркивая ее статную фигуру. Золотые браслеты на предплечьях звякнули.

— Слабость? — повторила она, и в ее глазах вспыхнули розовые искры. — Вы называете слабостью сострадание? Вы, человек, который застегнут на все пуговицы своего высокомерия и прячет руки в перчатки, чтобы не дай Архонты не коснуться живого мира?

Флинс опустил взгляд на свои руки в черных перчатках с голубыми вставками, затем снова посмотрел на нее. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине зрачков промелькнуло раздражение.

— Я защищаю порядок, — чеканя каждое слово, произнес он. — А порядок требует дистанции. Ваши чувства затуманивают разум. Вы позволяете беженцам из пустыни топтать эти редкие цветы только потому, что вам их «жалко».

— Они живые существа, Флинс! — Лаума сделала шаг вперед, ее пышная грудь прерывисто вздымалась от негодования. Синие шнурки ее золотых сандалий переплетали стройные икры, придавая ей вид разгневанной богини. — А вы видите только цифры и отчеты. Неужели в вашем сердце не осталось ничего, кроме холодной стали и расчетов?

— Сердце — плохой советчик в делах управления, — отрезал он. — Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать лекции о морали. Мне нужны ключи от архивов святилища. Немедленно.

— Никогда, — Лаума выпрямилась, становясь выше благодаря каблукам, и посмотрела ему прямо в глаза. — Вы не получите к ним доступ, пока я жива. Вы превратите мудрость веков в оружие.

Флинс подошел вплотную. Между ними оставалось всего несколько сантиметров. Он был выше, и его строгая, темная аура сталкивалась с ее светлой и теплой энергией, создавая почти физическое напряжение.

— Не заставляйте меня применять силу, Лаума. Вы знаете, что я на это способен.

— Попробуйте, — прошептала она, и в ее голосе не было страха, только глубокая печаль. — Разрушьте то последнее, что еще связывает вас с человечностью.

Они стояли так долго, глядя друг на друга с искренней ненавистью. Флинс видел в ней досадное препятствие, нелогичную и слишком эмоциональную женщину, которая мешала его планам. Лаума видела в нем холодную машину, человека, который добровольно выжег в себе способность чувствовать.

Внезапно земля под их ногами вздрогнула. Резкий, неестественный гул прорезал воздух, и небо над садом начало стремительно темнеть, окрашиваясь в болезненный фиолетовый цвет.

— Что это? — Лаума инстинктивно прижала руки к груди, ее бирюзовые глаза расширились от ужаса. — Завеса... она истончается!

Флинс мгновенно среагировал. Его рука в перчатке перехватила ее за запястье, притягивая к себе.

— В укрытие! Сейчас же! — скомандовал он, и его голос больше не был холодным — в нем звучала стальная решимость воина.

Сверху обрушился осколок кристалла, который еще секунду назад был частью декоративного купола. Флинс резко развернулся, закрывая Лауму своим телом. Тяжелый плащ взметнулся, принимая на себя удар каменной крошки.

Когда пыль немного осела, Лаума обнаружила, что прижата к его груди. Она чувствовала жесткую ткань его белой рубашки и ритмичный, на удивление быстрый стук его сердца. Оказывается, оно у него было. И оно билось в унисон с опасностью.

— Вы ранены? — спросила она, отстраняясь и глядя на его плечо, где на черной ткани плаща проступила темная полоса.

— Пустяки, — бросил Флинс, не глядя на нее. Он уже достал из-за пояса узкий клинок, светящийся холодным синим пламенем. — Это прорыв Бездны. Как они смогли пройти через ваши хваленые барьеры?

— Я... я не знаю, — Лаума коснулась своих рогов, пытаясь почувствовать энергию леса, но ответ был лишь стоном боли от самой земли. — Кто-то открыл путь изнутри.

— Значит, среди ваших «милых протеже» затесался предатель, — Флинс бросил на нее короткий, полный сарказма взгляд. — Теперь вы видите, к чему приводит излишнее доверие?

— Сейчас не время для ваших «я же говорил»! — Лаума вскинула руки, и вокруг них начал формироваться защитный купол из переплетенных корней и бирюзового света. — Если мы не закроем брешь, сад погибнет. И город за ним тоже.

Флинс на мгновение замер, глядя на то, как она, несмотря на очевидную слабость после потрясения, отдает свои силы на защиту пространства. Ее бледная кожа казалась почти прозрачной в этом свете, а лицо выражало такую самоотверженность, что в его груди что-то неприятно кольнуло.

— Слушайте меня внимательно, — он подошел к ней сзади, кладя руку на ее плечо. Его прикосновение было твердым, но, к ее удивлению, не грубым. — Я отвлеку тварей на себя. Вы должны сосредоточиться на ритуале запечатывания. У вас хватит сил?

— Я справлюсь, — она обернулась, встретившись с его фиолетовым взглядом. — Но их слишком много, Флинс. Вы не выстоите один.

— У меня нет выбора, — он позволил себе едва заметную, горькую усмешку. — В конце концов, кто-то же должен защищать эту вашу «слабость».

Он сорвался с места прежде, чем она успела ответить. Его движения были молниеносными и точными. Синий клинок рассекал воздух, оставляя за собой шлейф искр. Флинс сражался с яростью, которую Лаума никогда в нем не подозревала. Он не просто выполнял приказ или следовал логике — он защищал ее.

Лаума закрыла глаза, начиная песнопение. Ее голос, чистый и глубокий, заполнил сад. Воздух вокруг задрожал от магии природы. Декоративные цветы на ее талии начали распускаться, источая аромат, который подавлял миазмы Бездны.

Она видела сквозь полуприкрытые веки, как Флинс отбивает атаку за атакой. Его плащ был разорван, на лице появилась ссадина, но он не отступал ни на шаг от круга, в котором она стояла. Каждый раз, когда монстр пытался прорваться к ней, Флинс оказывался на пути, встречая врага сталью и магией льда.

В какой-то момент один из монстров, огромный гончий разрыва, обошел его с фланга.

— Флинс, берегись! — вскрикнула Лаума, теряя концентрацию.

Он обернулся слишком поздно. Когти твари полоснули его по предплечью, разрывая дорогую ткань и кожу. Флинс стиснул зубы, не издав ни звука, и точным ударом вонзил клинок в пасть чудовища.

Лаума почувствовала, как внутри нее что-то оборвалось. Эта холодная, расчетливая натура, которую она так ненавидела, сейчас истекала кровью ради нее. Она сделала глубокий вдох, вкладывая всю свою любовь к этому миру и всю свою внезапную, пугающую тревогу за этого человека в последний аккорд заклинания.

Ослепительная вспышка бирюзового света поглотила сад. Когда зрение вернулось к ним, небо снова стало ясным, а монстры исчезли, оставив после себя лишь кучки праха.

Лаума покачнулась, силы покинули ее. Она начала падать, но чьи-то сильные руки подхватили ее.

— Вы слишком неосторожны, — раздался над ухом знакомый голос.

Она открыла глаза и увидела Флинса. Он тяжело дышал, его лицо было бледным, а с руки капала кровь, пачкая ее нежно-голубой халат. Но в его фиолетовых глазах больше не было того ледяного безразличия. В них читалось нечто иное — странное смятение.

— Вы ранены, — прошептала она, касаясь его щеки пальцами. — Вам больно.

— Я переживу, — он попытался отстраниться, но она удержала его, ее ладонь была теплой и мягкой.

— Перестаньте притворяться, что вы ничего не чувствуете, — Лаума мягко улыбнулась, и в этой улыбке была вся ее доброта. — Я видела, как вы сражались. Машины так не сражаются. Только люди, которым есть что терять.

Флинс замер. Он смотрел на нее — на ее жемчужные рога, на длинные заостренные уши, на эти удивительные глаза — и впервые в жизни не знал, что сказать. Его логика дала сбой. Его строгий мир, выстроенный на графиках и приказах, рушился под взглядом этой невыносимой, доброй и прекрасной женщины.

— Вы — самая большая помеха в моей жизни, Лаума, — наконец произнес он, и его голос сорвался.

— Знаю, — она придвинулась ближе, игнорируя расстояние, которое он так долго выстраивал. — И я не собираюсь исчезать.

Флинс вздохнул, закрывая глаза. Он все еще был в перчатках, но когда он осторожно обнял ее, прижимая к себе, Лаума почувствовала, что лед в его сердце наконец-то дал трещину.

— Архивы подождут, — глухо сказал он. — Сначала... приведите в порядок мою рану. Ваша «жалость» ведь распространяется и на невыносимых бюрократов?

— Для вас, господин Флинс, у меня найдется не только жалость, — ответила она, и в садах Лунного Света снова воцарился мир, но это был уже совсем другой мир.

Ненависть не исчезла бесследно — она переплавилась в нечто более острое, опасное и глубокое. В чувство, которое оба они еще боялись назвать по имени, но которое уже невозможно было игнорировать среди тишины и аромата цветущих лотосов.