Не подвластен страсти

Снег за окном падал тяжелыми, ленивыми хлопьями, укрывая сад особняка плотным белым саваном. В кабинете Эдуарда пахло дорогим табаком, старой кожей и едва уловимым ароматом ванили — парфюмом, который Эмили неизменно выбирала последние два года.

Эдуард сидел за массивным столом из темного дуба. Лампа с зеленым абажуром отбрасывала резкие тени на его лицо, подчеркивая строгий, словно высеченный из гранита профиль и жесткую линию челюсти. В свои двадцать восемь он обладал тяжелым взглядом карих глаз, который заставлял замолкать даже самых дерзких его подчиненных. Его фигура — мощные плечи, широкая грудь — казалась слишком монументальной для этого изысканного интерьера.

Он перевернул страницу отчета, но буквы расплывались. Внимание мужчины было приковано к дивану в углу комнаты.

Там, сбросив пушистые тапочки, устроилась Эмили. Она выглядела совсем крошечной по сравнению с ним — хрупкая, семнадцатилетняя, с копной золотистых кудрей, которые сейчас в беспорядке рассыпались по обивке. Она лежала в странной, почти детской позе: подняв стройные ноги к стене и свесив голову вниз, так что кончики волос едва касались ковра.

Эдуард отложил ручку и откинулся на спинку кресла. Прошло три месяца с того рокового Рождества.

Он помнил всё до мельчайших подробностей. Как он пригласил её семью в этот дом, надеясь, что роскошь и его гостеприимство смягчат сердце её отца. Он хотел показать им, что Эмили в безопасности, что её любят, что его мир, полный опасностей, никогда не коснется её края. Но отец Эмили, человек принципиальный и суровый, видел в Эдуарде лишь монстра, купившего его дочь.

На следующее утро после ужина пришел короткий конверт. «У нас больше нет дочери», — гласила записка.

Эдуард видел, как жизнь уходила из глаз Эмили в тот день. Она не плакала — она просто погасла. Недели депрессии, когда она отказывалась есть, когда ее голубые глаза, обычно сияющие добротой, превратились в два осколка льда. Он вытаскивал её из этой бездны по крупицам. Терпением, молчаливым присутствием, подарками, которые она не замечала, и объятиями, в которых она искала спасения.

И вот теперь она здесь. Живая. Немного странная, но его.

– Эм, — негромко позвал он. Голос у него был низкий, с хрипотцой, привыкший отдавать приказы, но для неё он всегда звучал мягче. — Кровь в голову не ударит?

Эмили медленно повернула голову, глядя на него снизу вверх, из-за чего её лицо казалось еще более кукольным, а глаза — огромными.

– Так мир выглядит правильнее, — ответила она, и на её губах промелькнула слабая, но искренняя улыбка. — Вверх тормашками всё кажется не таким серьезным.

Эдуард поднялся. Его рост в сто девяносто два сантиметра всегда заставлял окружающих невольно сжиматься, но Эмили только потянулась, словно кошка, когда он подошел ближе. Он сел на край дивана, и мебель слегка просела под его весом.

– Ты закончил? — спросила она, не меняя позы.

– На сегодня — да. Устал от цифр и отчетов о поставках.

– Тогда иди ко мне, — она протянула к нему руки, и рукава её объемного свитера сползли, обнажая тонкие запястья.

Эдуард осторожно взял её за щиколотки и помог принять нормальное положение. Эмили тут же прильнула к его боку, утыкаясь носом в шею. Он почувствовал, какая она маленькая в его руках — миниатюрная, хрупкая, словно фарфоровая статуэтка, которую он поклялся защищать от всего мира.

– О чем ты думала, пока висела там? — он зарылся пальцами в её кудри, наслаждаясь их мягкостью.

– О том, что скоро весна, — прошептала она. — И о том, что я больше не боюсь тишины в этом доме. Раньше мне казалось, что тишина — это предвестник беды. А теперь я понимаю, что это просто... покой.

Эдуард на мгновение прикрыл глаза. Он знал, какую цену она заплатила за этот покой. Она потеряла семью, друзей, прежнюю жизнь. Остался только он — человек, чьи руки были далеко не чисты.

– Тебе их не хватает? — прямо спросил он.

Эмили замерла. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было горечи, только тихая печаль, которая со временем становится частью души.

– Иногда, — честно ответила она. — Когда вижу в магазине что-то, что понравилось бы маме. Или когда хочу рассказать отцу о своих успехах в университете. Но потом я вспоминаю, как быстро они отвернулись. Как легко они вычеркнули меня. Любовь не должна быть такой хрупкой, Эд.

Она коснулась его щеки, обводя пальцем шрам у виска.

– Твоя любовь — другая. Ты тяжелый человек, ты пугаешь людей, но ты не бросил меня, когда я превратилась в тень.

– Я никогда не брошу то, что принадлежит мне, — отрезал он, и в его голосе проскользнула та самая мафиозная сталь. — Особенно если это — моё сердце.

Эмили тихо рассмеялась, и этот звук стал для Эдуарда лучшей наградой за все месяцы борьбы.

– Ты такой суровый, — она прищурилась. — Даже когда пытаешься быть романтиком.

– Я не романтик, Эмили. Я реалист. И реальность такова, что сейчас я отведу тебя ужинать, а потом ты ляжешь спать, потому что завтра у тебя ранняя лекция.

– Опять ты за своё, — она шутливо надула губы, но послушно поднялась вслед за ним. — Знаешь, папа всегда говорил, что ты меня сломаешь.

Эдуард остановился в дверях кабинета и обернулся. Его фигура полностью перекрывала дверной проем.

– И что ты думаешь теперь?

Эмили подошла к нему вплотную, встала на цыпочки и поцеловала его в подбородок, потому что до губ было не дотянуться.

– Я думаю, что ты меня не сломал. Ты меня пересобрал. Сделал сильнее.

Он обнял её за талию, прижимая к себе так крепко, что она едва могла дышать, но Эмили лишь блаженно зажмурилась. В этом огромном особняке, среди охраны, оружия и опасных тайн, она чувствовала себя в единственном месте на земле, где ей действительно разрешили быть собой.

– Идем, маленькая, — тихо сказал он, гася свет в кабинете. — Завтра будет новый день. И я обещаю, он будет лучше предыдущего.

Они вышли в коридор, и только отблески камина в пустой комнате продолжали плясать на стенах, охраняя их общую тайну — о том, как мафия может быть нежнее самого доброго человека, если дело касается той единственной, ради которой стоит оставаться человеком.