Хз

В квартире пахло лавандой и чем-то металлическим, едва уловимым, что Минхо старательно выветривал каждое утро. Солнечный свет лениво пробивался сквозь плотные шторы, ложась золотистыми полосами на безупречно чистый пол. В этом доме всё было подчинено порядку. Тишина здесь была не пустотой, а высшей формой гармонии, которую Минхо выстраивал месяцами, кирпичик за кирпичом.

Он сидел в кресле, сложив руки на коленях, и наблюдал за Джисоном. Его Хани сегодня был особенно тихим. Он полулежал на диване, укрытый мягким пледом, и смотрел в одну точку. Его кожа казалась почти прозрачной, а губы, которые раньше не умолкали ни на секунду, теперь были плотно сомкнуты.

Минхо любил эту тишину. Раньше, когда Джисон прибегал домой после репетиций, от него пахло чужими духами, уличным шумом и смехом десятка лишних людей. Джисон был слишком ярким, слишком доступным для этого мира. Он улыбался каждому встречному, он позволял Хёнджину обнимать себя за плечи, он смеялся над шутками Чана, он сиял для всех.

Это причиняло Минхо физическую боль. Каждый раз, когда Джисон произносил чьё-то имя с теплотой в голосе, внутри Минхо что-то скрежетало, ломалось и превращалось в острую ледяную крошку.

– Ты выглядишь бледным, Хани, – негромко произнес Минхо, поднимаясь с кресла.

Его голос разрезал тишину, как скальпель. Он подошел к дивану и присел на край, протягивая руку, чтобы убрать прядь волос со лба Джисона. Кожа была прохладной. Идеальной.

– Помнишь, как ты сердился на меня? – Минхо мягко улыбнулся, кончиками пальцев очерчивая скулу парня. – Когда я запретил тебе брать трубку, если звонил Феликс? Ты тогда сказал, что я схожу с ума. Что дружба — это не преступление.

Минхо прикрыл глаза, вспоминая тот вечер. Джисон тогда плакал. Его слезы всегда были такими искренними, такими горячими. Он пытался объяснить, что любит только Минхо, что никто другой ему не нужен, но Минхо видел правду. Он видел, как другие смотрят на его сокровище. Они хотели украсть его свет. Они хотели коснуться того, что принадлежало только Минхо по праву собственности, закрепленной самой судьбой.

– Я тогда не сумасшедшим был, Хани, – прошептал он, склоняясь ниже. – Я просто был единственным, кто понимал, насколько этот мир опасен для тебя. Люди — они как грязь. Стоит им коснуться тебя, и ты уже не такой чистый.

Минхо вспомнил первую «уборку». Это был случайный знакомый Джисона из кафе, какой-то студент, который слишком долго держал его за руку, отдавая сдачу. Минхо тогда ничего не сказал. Он просто проследил за ним. Это оказалось на удивление легко. В тот момент, когда нож вошел в мягкую плоть, Минхо почувствовал не раскаяние, а облегчение. Словно он стер пятно с дорогой картины.

Потом был Хёнджин. Это было сложнее, ведь они были друзьями. Но Хёнджин смотрел на Джисона так, будто имел право на его внимание. Минхо пришлось потрудиться, чтобы всё выглядело как несчастный случай, но результат стоил того. Джисон долго горевал, он прижимался к Минхо, ища утешения, и Минхо гладил его по голове, чувствуя, как внутри расцветает торжество. Теперь у Джисона осталось на одного человека меньше.

– Ты так много плакал по ним, – Минхо взял ладонь Джисона в свою. Она была неподвижной и легкой. – Я не мог смотреть на твои слезы. Ты не понимал, что я освобождаю тебя. От ожиданий, от обязательств, от необходимости улыбаться тем, кто тебя не достоин.

Джисон не отвечал. Он больше никогда не спорил.

Последним был Чан. Он начал что-то подозревать. Он пришел к ним домой, когда Минхо не было, и пытался убедить Джисона уйти. Уехать. Спрятаться.

Когда Минхо вернулся и застал их в дверях, его мир на мгновение почернел. Джисон держал собранную сумку. Он смотрел на Минхо с ужасом, которого раньше не было.

– Минхо, пожалуйста, – дрожащим голосом сказал тогда Джисон. – Чан-хён говорит... он говорит страшные вещи. Скажи, что это неправда.

Минхо не стал ничего говорить. Слова всегда были его слабой стороной. Он предпочитал действия.

В ту ночь квартира превратилась в поле боя, которое быстро стихло. Чан остался в прошлом, как и все остальные. Но Джисон... Джисон сломался. Он кричал, он пытался вырваться, он смотрел на Минхо так, будто видел перед собой монстра.

– Ты хотел уйти, Хани, – Минхо прижал холодную ладонь к своей щеке. – Ты сказал, что боишься меня. Ты сказал, что больше не любишь. Это было так больно. Мое сердце... оно просто разлетелось вдребезги.

Минхо помнил, как сидел на полу в ванной, прижимая к себе бьющегося в истерике Джисона. Он шептал ему слова любви, пока тот захлебывался рыданиями. Именно тогда к Минхо пришло озарение.

Пока Джисон дышит, пока он мыслит, пока он может чувствовать что-то, кроме преданности Минхо, он находится в опасности. Мир всё еще может дотянуться до него через его собственные мысли, через воспоминания о других. Даже запертый в четырех стенах, Джисон не принадлежал ему полностью. Его душа всё еще рвалась наружу.

– Я долго думал, как спасти нас, – Минхо поцеловал неподвижные пальцы. – И понял. Единственный способ сделать тебя моим навсегда — это остановить время. Чтобы ты больше никогда не смог испугаться. Чтобы ты никогда не смог уйти. Чтобы никто и никогда не смог занять ни секунды твоего внимания.

Он вспомнил блеск лезвия в ту ночь. Это было почти ритуально. Джисон перестал сопротивляться в какой-то момент, просто смотрел в потолок, и в его глазах отражалась тишина, которую Минхо так жаждал.

– Теперь ты идеален, – прошептал Минхо, любуясь своим творением.

Он провел колоссальную работу. Он изучил основы таксидермии и бальзамирования, он потратил недели, чтобы кожа Джисона сохранила свой естественный оттенок, чтобы его черты не исказились. Он одел его в любимый мягкий свитер, уложил волосы так, как Джисону всегда нравилось.

Теперь Джисон всегда был дома. Он не просил уйти, не плакал, не вздрагивал от прикосновений. Он был здесь — вечный, прекрасный, полностью принадлежащий Минхо.

– Тебе не холодно? – заботливо спросил Минхо, поправляя плед.

Он встал, подошел к проигрывателю и поставил пластинку с тихой джазовой музыкой. Под эти звуки они когда-то танцевали в своей первой маленькой квартирке.

– Знаешь, сегодня такой спокойный день, – Минхо начал медленно кружиться по комнате, представляя, что Джисон стоит рядом и смеется своим звонким, похожим на колокольчик смехом. – Я приготовил твой любимый чизкейк. Конечно, ты не голоден, но я оставлю кусочек на столе. Просто чтобы было красиво.

Он вернулся к дивану и сел на пол у ног Джисона, положив голову ему на колени. Ткань свитера была привычно мягкой, а тело под ней — твердым и неподвижным.

– Больше никто не придет, Хани. Никаких звонков, никаких лишних людей. Только ты и я. Разве это не то, о чем мы мечтали? Быть вместе до самого конца.

Минхо закрыл глаза, чувствуя абсолютное, ничем не омраченное счастье. В его безумном мире это была высшая форма любви. Он не убил Джисона — он сохранил его. Он вырвал его из лап тленного, изменчивого мира и перенес в вечность, где нет предательства, боли и ревности.

– Я люблю тебя, – прошептал Минхо в пустоту комнаты.

Тишина ответила ему взаимностью. Джисон не возражал. Он смотрел в пространство перед собой стеклянными глазами, в которых навсегда застыл образ Минхо — его единственного, его владельца, его финала.

Снаружи шел дождь, смывая следы прошлого, но здесь, в стерильной чистоте их общего рая, время остановилось. Минхо наконец-то мог доверять своему любимому. Потому что мертвые не уходят. Мертвые не предают.

Мертвые любят вечно.