Хз

В доме Ли Минхо всегда пахло чистотой, дорогим парфюмом и едва уловимым ароматом свежезаваренного кофе. Этот порядок был отражением его души — структурированной, холодной и безупречной. Минхо любил контроль. Он любил знать, где находятся его коты, в каком порядке стоят книги на полке и, самое главное, о чем думает его парень.

Хан Джисон был полной его противоположностью. Он был хаосом, воплощенным в человеке. Громкий смех, вечно разбросанные черновики с текстами песен, искренние слезы над грустными фильмами и эта невыносимая, солнечная общительность, которая притягивала к нему людей, как мотыльков к огню. Минхо это обожал. Он считал Джисона своим личным солнцем, которое он запер в своей золотой клетке из заботы и дорогих подарков.

Но у солнца оказалась темная сторона.

Минхо сидел в кресле в темной гостиной, наблюдая, как стрелка настенных часов медленно отсчитывает секунды. В руке он сжимал телефон Джисона — тот самый, который Хан «случайно» оставил на кухонном столе, убежав на очередную «встречу с продюсерами».

Экран светился, отображая переписку. Слова, смайлики, фотографии. Никакой музыки. Никакой работы. Только чужое имя и признания, которые должны были принадлежать лишь Минхо.

Дверь тихо скрипнула. Джисон вошел в дом, напевая какую-то мелодию под нос. Он выглядел счастливым. Его щеки горели от прохладного вечернего воздуха, а глаза сияли тем особенным светом, который Минхо раньше принимал за вдохновение.

– О, Хён! Ты чего в темноте сидишь? – Джисон вздрогнул, заметив силуэт в кресле. – Напугал меня.

Минхо не ответил. Он медленно поднялся, и в тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь шторы, Джисон увидел телефон в его руке. Улыбка Хана медленно сползла с лица, сменяясь мертвенной бледностью.

– Минхо-я... это не то, что ты думаешь, – голос Джисона дрогнул. Он сделал шаг назад, инстинктивно чувствуя исходящую от старшего опасность.

– Не то? – голос Минхо был пугающе спокойным, почти нежным. – Значит, эти фотографии — просто творческий эксперимент? И слова о том, как тебе хорошо с ним, — это просто черновик новой песни?

– Я просто... я запутался, – Джисон начал задыхаться от нахлынувших эмоций. – Ты всегда такой холодный, такой закрытый... Мне просто нужно было немного тепла, понимаешь?

Минхо подошел ближе. Его движения были грациозными и хищными, как у кота, загнавшего мышь в угол.

– Тепла? – Минхо остановился в шаге от него, протянув руку и коснувшись щеки Хана. – Я отдал тебе всё. Свою жизнь, свой дом, своё сердце. Я оберегал тебя от всего мира. А ты привел этот мир в нашу постель.

– Прости меня, – слезы брызнули из глаз Джисона. – Пожалуйста, Минхо, давай поговорим. Мы всё исправим.

– Исправим? – Минхо наклонил голову набок, и в его глазах вспыхнуло нечто безумное. – Разбитую вазу можно склеить, Хани. Но предательство... оно не лечится. Оно вырезается.

Прежде чем Джисон успел что-то сообразить, Минхо резким движением выхватил из-за пояса нож. Это был кухонный нож с длинным лезвием, который он тщательно наточил всего час назад.

– Минхо, нет! – вскрикнул Джисон, пытаясь оттолкнуть его, но Минхо был сильнее. Намного сильнее.

Он повалил Хана на ковер, придавливая его всем весом своего тела. Первый удар пришелся точно в живот. Джисон вскрикнул, его глаза расширились от шока и невыносимой боли.

– Это за первый месяц, когда ты начал мне врать, – прошептал Минхо, нанося второй удар.

– Хён... пожалуйста... – хрипел Джисон, хватаясь руками за лезвие, разрезая ладони в кровь.

Но Минхо уже не слышал. Холодная ярость, копившаяся в нем с того момента, как он увидел первое сообщение, вырвалась наружу. Он наносил удары один за другим. Ритмично. Жестоко. Беспощадно.

Третий. Пятый. Десятый.

Белоснежная футболка Джисона быстро пропиталась багровым. Комната наполнилась тяжелым, металлическим запахом крови. Хан перестал кричать после двенадцатого удара, лишь судорожно ловил ртом воздух, пока жизнь медленно покидала его тело.

Двенадцать. Пятнадцать. Двадцать.

Минхо не останавливался. Его лицо было забрызгано каплями крови, волосы растрепались, а взгляд был прикован к тому, как лезвие входит в мягкую плоть снова и снова. Он чувствовал каждое сопротивление тканей, каждый толчок. Это было актом абсолютного обладания. Теперь Джисон больше никогда не посмотрит на другого. Никогда не коснется никого другого. Теперь он принадлежал только Минхо. Навсегда.

Двадцать пять. Двадцать восемь. Тридцать.

Рука Минхо наконец замерла. Он тяжело дышал, глядя на то, что осталось от его «солнца». Джисон лежал неподвижно, его глаза были остекленевшими и направленными в потолок, словно он всё еще пытался найти там ответы.

Минхо медленно поднялся. Он чувствовал странную пустоту, смешанную с глубоким удовлетворением. Он прошел в ванную, методично вымыл руки и лицо. Кровь стекала в раковину розовыми струями. Вернувшись в гостиную, он нашел старый ковер в кладовке.

Процесс занял несколько часов. Минхо действовал спокойно, без суеты. Он завернул тело в плотную ткань, стараясь не оставить следов на паркете.

Задний двор дома был скрыт от глаз соседей высоким забором и густыми зарослями сирени и вишни. Минхо выбрал место под старой вишней, которую Джисон так любил весной за ее пышное цветение.

Земля была влажной и податливой. Минхо копал долго, пока его мышцы не начали ныть от усталости. Луна вышла из-за туч, освещая его работу холодным, мертвенным светом. Когда яма стала достаточно глубокой, он осторожно опустил туда сверток.

– Теперь ты дома, Хани, – тихо сказал он, бросая первую горсть земли. – Здесь тебя никто не найдет. Никаких продюсеров, никаких друзей. Только ты и я.

Он засыпал яму, тщательно разровнял землю и набросал сверху опавших листьев и сухих веток, чтобы скрыть следы свежевырытой почвы.

Вернувшись в дом, Минхо принялся за уборку. Он вымыл пол с дезинфицирующим средством, сжег окровавленную одежду в камине и аккуратно расставил вещи Джисона по местам. Ноутбук, блокноты, любимая кружка с изображением квокки — всё осталось так, будто хозяин просто вышел на минуту.

На рассвете Минхо сел на террасе с чашкой кофе, глядя на задний двор. Ветер тихо шелестел листвой вишни.

– Ты ведь любил природу, правда? – спросил он в пустоту, слегка улыбаясь. – Теперь ты станешь ее частью. И ты всегда будешь рядом со мной.

Его телефон завибрировал. Пришло сообщение от Бан Чана: «Привет, вы с Ханом придете сегодня на студию? Мы ждем».

Минхо тонкими пальцами набрал ответ: «Джисон приболел. Думаю, ему нужно много времени, чтобы восстановиться. Мы побудем дома какое-то время. Не беспокойте нас».

Он отложил телефон и закрыл глаза, подставляя лицо первым лучам солнца. В его мире снова воцарился порядок. Холодный, безупречный и абсолютно тихий. Теперь он был уверен — его Хани больше никогда не заставит его ревновать.