Что произошло?

Золотистые кудри Эмили рассыпались по шелковой подушке, напоминая увядающие лепестки редкого цветка. Ее обычно сияющие голубые глаза были прикрыты тяжелыми веками, а на щеках горел нездоровый, лихорадочный румянец. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым, свистящим дыханием.

Эдуард сидел на краю кровати, и его огромная фигура казалась инородным телом в этой светлой, пропитанной ароматом лаванды спальне. Его ладонь — широкая, мозолистая, привыкшая к холодному металлу оружия — осторожно покоилась на лбу девушки. Он едва касался ее кожи, боясь, что его внутренняя тьма может еще сильнее навредить этому хрупкому существу.

– Тебе нужно выпить воды, Эми, – негромко произнес он. Его голос, обычно твердый и отдающий металлом, сейчас вибрировал от с трудом сдерживаемой тревоги.

– Не хочу... – прошептала она, с трудом разлепляя губы. – Горло... будто битым стеклом засыпали.

Эдуард стиснул зубы так, что на его строгом профиле отчетливо проступили желваки. Видеть ее такой — слабой, угасающей на глазах — было для него невыносимой пыткой. Он привык контролировать всё: свои финансовые потоки, город, врагов, даже ее жизнь. Но сейчас, перед лицом этой непонятной болезни, его власть казалась призрачной.

Он аккуратно приподнял ее голову, подкладывая вторую подушку, и поднес к губам стакан с теплой водой и лимоном.

– Сделай глоток. Для меня.

Эмили послушно пригубила воду, поморщившись от боли, и снова откинулась назад. Ее маленькая ручка, на запястье которой красовался тонкий браслет из голубого бисера — ее собственная работа, — бессильно упала на одеяло. Эдуард непроизвольно коснулся своего запястья, где под манжетой дорогой рубашки скрывался такой же браслет, только черный. Его личный якорь. Его напоминание о том, что в нем еще осталось что-то человеческое.

Прошло три дня с тех пор, как Эмили слегла. Сначала это казалось обычной простудой, но состояние ухудшалось с пугающей скоростью. Врачи, которых Эдуард привозил под конвоем, разводили руками, бормоча об «атипичном вирусе» и «ослабленном иммунитете на фоне стресса».

– Я скоро вернусь, – он наклонился и запечатлел невесомый поцелуй на ее горячем лбу. – Отдыхай.

Выйдя из спальни, Эдуард мгновенно преобразился. Мягкость исчезла, уступив место ледяной ярости, которая делала его похожим на хищника, вышедшего на тропу войны. В коридоре его ждал Марк, начальник службы безопасности.

– Анализы крови готовы? – коротко бросил Эдуард, не замедляя шага.

– Да, босс. Результаты пришли десять минут назад из частной лаборатории.

Они вошли в кабинет. Эдуард сел за массивный дубовый стол, на краю которого все еще лежали рассыпанные бусины и леска — Эмили работала здесь вчера, прежде чем окончательно потерять силы. Он отодвинул их в сторону с такой осторожностью, словно это были величайшие сокровища мира.

– Говори.

– В крови обнаружен токсин растительного происхождения, – Марк положил распечатку на стол. – Это не вирус. Это медленное отравление. Дозы были небольшими, но регулярными. Рассчитано на то, чтобы имитировать тяжелую ангину или пневмонию, постепенно разрушая печень и сердце.

Воздух в кабинете, казалось, похолодал на несколько градусов. Эдуард медленно поднял глаза, и Марк невольно отступил на шаг. В карих глазах босса плескалось чистое, неразбавленное безумие.

– Кто? – только и спросил он.

– Мы проверили всех. Доступ к еде и напиткам Эмили ограничен пятью людьми. Трое из них — ваши личные повара, работающие в этом доме больше пяти лет. Двое — официанты.

– Я хочу знать имя, Марк. Сейчас. Или я вырежу всё крыло прислуги.

– Повар Антонио. Мы нашли у него в шкафчике ампулы. А на его счет вчера поступил крупный перевод с оффшорного счета. Мы отслеживаем цепочку, но...

Эдуард не дослушал. Он встал, и стул с грохотом отлетел к стене.

– В подвал его. Живым. Но чтобы к моему приходу он молил о смерти.

***

Подвал особняка был местом, о существовании которого Эмили не должна была знать. Здесь пахло сыростью, старым бетоном и страхом. Эдуард вошел, снимая пиджак и небрежно бросая его на стул. Он закатал рукава рубашки, обнажая мощные предплечья.

Связанный Антонио, мужчина средних лет, который еще утром готовил для Эмили ее любимый тыквенный суп, теперь мешком висел на цепях. Его лицо уже превратилось в кровавое месиво — охрана постаралась на славу.

– Зачем? – Эдуард подошел вплотную, возвышаясь над ним своей огромной фигурой. Его голос был пугающе спокойным. – Она никогда не сделала тебе ничего плохого. Она улыбалась тебе, Антонио. Она благодарила тебя за каждый завтрак.

Повар хрипло рассмеялся, отплевываясь кровью.

– Она... она твоя слабость, Эдуард. Все знают... убери девчонку, и ты станешь прежним. Или сойдешь с ума. Мои заказчики... они хотели посмотреть, как ты будешь скулить над ее трупом.

Удар был такой силы, что челюсть повара хрустнула. Эдуард не чувствовал удовлетворения, только холодную, расчетливую потребность уничтожить источник боли своей женщины.

– Ты ошибся, – прошипел он, хватая мужчину за горло и прижимая к стене. – Если она умрет, я не буду скулить. Я превращу этот город в пепелище. А начну с тебя.

Допрос длился недолго. Под умелыми пытками Антонио сдал посредника. Это были отголоски старого конфликта с семьей Моретти, которую Эдуард считал окончательно разгромленной полгода назад. Оказалось, крысы умеют долго прятаться в стенах.

Когда Эдуард закончил, его руки были в крови. Он долго отмывал их в раковине, глядя на свое отражение в мутном зеркале. В его глазах не было раскаяния — только решимость защитить то, что принадлежало ему по праву любви и силы.

***

Вернувшись в спальню, он первым делом сменил одежду и тщательно вымылся, чтобы ни один запах подвала не коснулся Эмили. Она спала, ее дыхание стало чуть ровнее после введенного антидота, который врачи доставили немедленно.

Эдуард сел на прежнее место. Он взял ее маленькую ладонь в свою и прижал к своим губам.

– Ты поправишься, – прошептал он в тишину комнаты. – Я вырву у смерти каждого, кто посмеет на тебя посмотреть.

Эмили шевельнулась и медленно открыла глаза. Лихорадочный блеск угас, сменившись узнаванием. Она слабо улыбнулась, увидев его.

– Эд... ты здесь.

– Я всегда здесь, маленькая.

– Ты какой-то... странный, – она присмотрелась к нему, пытаясь сфокусировать взгляд. – У тебя костяшки пальцев покраснели. Опять «свои дела»?

Эдуард замер. Она чувствовала его слишком хорошо. Раньше, в начале их знакомства, она бы забилась в угол от одного его вида после такой «работы». Но теперь Эмили не боялась. Она протянула руку и коснулась его лица, прослеживая линию строгого профиля.

– Они пытались тебя забрать, – просто сказал он, не видя смысла лгать. – Я этого не позволил.

Эмили вздохнула, закрывая глаза. Она знала, в каком мире живет. Она знала, что за человек сидит перед ней. Мафиози, убийца, монстр для всего остального мира — и ее единственный защитник, ее дом, ее жизнь.

– Я знаю, что ты сделал это для нас, – тихо произнесла она, сжимая его пальцы своими слабыми ручками. – Но пообещай мне... что когда я встану, мы уедем к морю. Хотя бы на неделю. Только ты и я. Без оружия. Без охраны за дверью.

Эдуард посмотрел на нее — маленькую, хрупкую, но обладающую над ним безграничной властью. Один ее взгляд мог заставить его опустить пистолет или, наоборот, сжечь целый квартал.

– Обещаю, Эми. Всё, что захочешь.

Она притянула его руку к себе и коснулась губами бисерного браслета на его запястье.

– Твой талисман сработал, – прошептала она. – Ты вернулся ко мне.

Эдуард почувствовал, как лед в его груди начинает таять. Он знал, что враги еще не закончили, что Моретти ответят за эту попытку, и что его мир никогда не будет по-настоящему безопасным. Но глядя на то, как Эми засыпает уже спокойным, целебным сном, он понимал: он готов платить любую цену за это хрупкое равновесие.

Он будет ее щитом, а она — его душой. И пока на их запястьях застегнуты эти примитивные бисерные украшения, их связь остается неразрывной, сильнее любой пули и любого яда.

Эдуард остался сидеть в кресле, охраняя ее сон. В его голове уже зрел план полной зачистки тех, кто стоял за этим отравлением. Но это будет завтра. А сегодня в его мире существовала только эта комната, светлые кудри на подушке и тихое, мерное дыхание девушки, которая стала его единственным смыслом существования.