Передержка

Сырой воздух лондонского ангара, пропитанный запахом машинного масла и жженой резины, казался густым, почти осязаемым. Оуэн Шоу стоял в центре круга, образованного тусклыми лампами, и медленно натягивал на правую руку тонкую латексную перчатку. Характерный щелчок резины о запястье прозвучал в тишине как выстрел.

Перед ним, удерживаемые не столько цепями, сколько собственным изнеможением и странным, порочным азартом, находились двое самых разыскиваемых людей планеты. Люк Хоббс, гора мышц и несгибаемой воли, и Доминик Торетто, чей взгляд всё еще метал искры, несмотря на тяжелое дыхание.

– Вы оба считаете себя альфа-самцами, – голос Оуэна был ровным, лишенным эмоций, что делало его еще более пугающим. – Вы думаете, что контроль – это вопрос силы. Но контроль – это вопрос того, насколько глубоко я смогу войти в вашу суть.

Он подошел к Хоббсу. Люк стоял, широко расставив ноги, упершись руками в тяжелый металлический верстак. Его спина, покрытая каплями пота, блестела в свете ламп.

– Ты первый, большой парень, – шепнул Шоу, обильно смазывая перчатку густым лубрикантом. – Посмотрим, сколько в тебе на самом деле «закона и порядка».

– Делай что хочешь, Шоу, – прорычал Хоббс, не оборачиваясь. – Но когда я освобожусь, я вырву тебе хребет.

– Слова, Люк. Всего лишь слова, – Оуэн прижал ладонь к пояснице агента, чувствуя, как под кожей перекатываются стальные мышцы.

Шоу начал медленно. Сначала один палец, затем два, растягивая и подготавливая Хоббса к тому, что должно было последовать. Люк глухо зарычал, вцепившись пальцами в край верстака так сильно, что металл жалобно скрипнул. Оуэн чувствовал, как сопротивляется его тело, как оно борется с вторжением, но в то же время податливо раскрывается под натиском опыта и холодной решимости.

– Расслабься, – скомандовал Оуэн, прижимаясь грудью к широкой спине Хоббса. – Если будешь зажиматься, я просто сломаю тебя изнутри.

Он сложил руку «лодочкой» и начал медленное, неумолимое движение. Хоббс издал звук, который не был похож ни на крик, ни на стон – это был первобытный звук сломленной преграды. Кулак Оуэна дюйм за дюймом погружался в него, заполняя пространство, вытесняя воздух, подчиняя себе каждую мышцу.

– Черт... Шоу... – Хоббс опустил голову, его лоб уперся в холодную сталь.

– Вот так, Люк. Впускай меня, – Оуэн начал медленно вращать рукой внутри, изучая пределы его выносливости. – Ты чувствуешь это? Это и есть абсолютная власть. Ты больше не агент Ди-Пи-Эс. Ты просто плоть, которую я растягиваю по своему желанию.

Торетто наблюдал за этим с тяжелым дыханием. Его глаза сузились, в них читалась смесь ярости и чего-то еще – темного, тягучего ожидания. Он знал, что он следующий.

Оуэн продолжал двигаться внутри Хоббса, заставляя того содрогаться всем телом. Каждый толчок кулака отзывался в Люке волной боли и невыносимого, острого наслаждения. Когда Шоу наконец медленно извлек руку, Хоббс едва удержался на ногах, его колени подогнулись, а дыхание стало хриплым и неровным.

– Твоя очередь, Доминик, – Шоу перевел взгляд на Торетто, стягивая использованную перчатку и надевая новую.

Дом не стал ждать команды. Он медленно повернулся спиной, опираясь на капот своей «Чарджера». В этом жесте не было покорности – только вызов. Он принимал правила игры, потому что для него это тоже была гонка, только на другой территории.

– Ты любишь говорить о семье, Дом, – Оуэн подошел вплотную, чувствуя исходящий от Торетто жар. – Но здесь нет семьи. Здесь есть только ты, я и то, что я сейчас с тобой сделаю.

– Меньше слов, Шоу, – бросил Дом через плечо. – Покажи, на что ты способен, кроме своих планов и графиков.

Оуэн не заставил себя ждать. Подготовка была короче – Торетто был уже разогрет зрелищем и собственным возбуждением. Когда кулак Шоу уперся в кольцо мышц Дома, тот лишь плотно сжал челюсти.

Вхождение было жестким. Оуэн не церемонился, он входил в Торетто так, словно хотел достать до самого сердца этого человека. Дом выгнулся, его спина превратилась в натянутую струну.

– О да... – выдохнул Шоу, чувствуя, как тесно внутри Доминика. – Ты принимаешь меня так, будто всегда этого ждал.

– Я... выдержу всё... что ты дашь... – прохрипел Торетто, его пальцы царапали краску на капоте машины.

Оуэн начал двигаться глубже, ритмично и мощно. Это не было сексом в привычном понимании – это была борьба за доминирование, выраженная через крайнюю степень близости. Каждое движение руки Оуэна внутри Дома заставляло того содрогаться. Торетто не кричал, он лишь глухо стонал, и этот звук в тишине ангара казался громче любого взрыва.

Хоббс, приходя в себя, наблюдал за ними. Его взгляд был тяжелым. Он видел, как Шоу буквально поглощает Торетто, как он заполняет его собой.

– Посмотри на него, Люк, – Оуэн на мгновение замер, оставаясь глубоко внутри Дома. – Твой напарник, твой союзник. Сейчас он принадлежит мне больше, чем самому себе.

Шоу резко возобновил движение, увеличивая темп. Доминик закинул голову назад, его глаза закатились. Он был на грани, на самом пределе человеческой возможности воспринимать такие ощущения.

– Еще... – сорвалось с губ Торетто.

Это было признание поражения и одновременно высшая точка его страсти. Оуэн сделал последнее, глубокое движение, чувствуя, как мышцы Дома судорожно сжимают его руку в финальном экстазе.

Когда всё было кончено, Оуэн отступил назад. Он медленно снял перчатку, глядя на двух поверженных титанов. Хоббс и Торетто дышали тяжело, синхронно, приходя в себя после пережитого шока.

– Мы закончили на сегодня, – Оуэн поправил манжеты своей рубашки, его голос снова стал деловым и холодным. – Завтра нам предстоит много работы. И я надеюсь, вы усвоили урок о том, кто здесь на самом деле ведет машину.

Он развернулся и вышел из круга света, оставив их в полумраке ангара.

– Ты как? – тихо спросил Хоббс, выпрямляясь и вытирая пот со лба.

Торетто медленно повернулся к нему. В его глазах всё еще горел тот самый огонь, который Шоу так и не смог потушить, лишь раздул сильнее.

– Я в порядке, – ответил Дом, и в его голосе прорезалась сталь. – Но в следующий раз... в следующий раз я сам буду за рулем.

Хоббс лишь коротко кивнул, понимая, что эта игра только начинается, и ставки в ней стали намного выше, чем просто поимка преступника или спасение мира. Это стало личным. До самой глубины.