Девочка с русыми волосами 2

Лето 1972 года выдалось удушливым. Воздух в Хогвартсе, казалось, загустел от невысказанных слов и колючих взглядов, которые бросали друг на друга студенты в коридорах. Памела Бордмен сидела у окна в гостиной Когтеврана, рассеянно перебирая пальцами прядь своих светло-каштановых кудрей. Перед ней лежал учебник по Трансфигурации, но строчки расплывались.

Ореховые глаза девочки то и дело возвращались к чистому листу пергамента. Она хотела написать Сириусу. Или, наоборот, хотела убедить себя, что писать ему — самая большая глупость, которую она может совершить. После Рождественского бала всё изменилось. Та легкость, с которой они обменивались колкостями, исчезла, уступив место тяжелому, неловкому молчанию.

– Пэм, если ты еще минуту будешь так гипнотизировать этот пергамент, он самовоспламенится, – раздался звонкий голос рядом.

Эвелин Тока бесцеремонно плюхнулась в соседнее кресло. Её светлые волосы, вечно торчащие в разные стороны, как у домовёнка Кузи, сегодня выглядели особенно растрепанными. Эвелин грызла сахарное перо и смотрела на подругу с тем самым проницательным прищуром, который заставлял Памелу чувствовать себя прочитанной книгой.

– Я просто думаю над эссе, – быстро ответила Памела, выпрямляя спину.

– Конечно. А я — будущий министр магии, – хмыкнула Эвелин. – Ты думаешь о Блэке. О старшем, разумеется. Потому что младший слишком занят тем, что пытается слиться с мебелью в подземельях Слизерина.

Памела вздохнула и закрыла учебник. Скрывать что-то от Эвелин было бесполезно.

– Он ведет себя странно, Эв. То смотрит так, будто хочет что-то сказать, то проходит мимо, словно я — пустое место. И эта его кузина... Беллатриса. Она вчера в коридоре так на меня взглянула, что у меня искры из глаз посыпались. Она меня ненавидит.

– Беллатриса ненавидит всех, кто не пахнет старыми гобеленами и фанатизмом, – отрезала Эвелин, внезапно посерьезнев. – Пэм, ты же умная. Ты видишь, что происходит. В Большом зале за столами теперь сидят не просто факультеты. Там сидят лагеря. Слизерин превращается в закрытую крепость.

Памела кивнула. Она вспомнила Северуса Снейпа. Раньше они могли часами обсуждать зельеварение или новые заклинания вместе с Лили Эванс. Теперь Северус всё чаще пропадал в компании Мальсибера и Эйвери. Его лицо осунулось, а во взгляде появилось нечто фанатичное и одновременно затравленное. Лили очень переживала, и это беспокойство передавалось всей их компании.

– Я боюсь, что Сириуса затянет туда же, – тихо призналась Памела. – Его семья... они ведь не просто чистокровные. Они считают это своей религией.

– Сириус — бунтарь, – Эвелин поправила воображаемую корону на голове. – Но иногда бунт — это тоже форма зависимости. Он пытается сбежать, но не знает куда. А ты, дорогая моя, для него — как раз то самое «куда». И это его пугает до икоты.

Разговор прервал шум в дверях. В гостиную вбежала Мэри МакДональд, запыхавшаяся и бледная.

– Пэм, Эвелин! Там на улице... Лили поссорилась с Мюльцибером. Он сказал что-то ужасное про её происхождение, а Сириус и Джеймс ввязались в драку!

Памела вскочила, сердце пропустило удар. Рассудительность, которой она так гордилась, мгновенно испарилась, уступив место холодному страху.

***

Прошли годы, и тени, что только начинали сгущаться над Хогвартсом в семидесятых, спустя десятилетие превратились в иную реальность для нового поколения. Но лето всегда оставалось летом — временем яблок, выжженной травы и детских шалостей, в которых не было места политике, пока взрослые не напоминали о ней.

В графстве Девон, неподалеку от деревни Оттери-Сент-Кэчпоул, стоял знойный июль 1989 года.

Маленькая фигурка, облаченная в поношенное платьице, ловко пробиралась сквозь заросли крапивы у края чужого участка. Лоле Диггори было всего семь, но в её жилах текла кровь, не знающая страха — или, по крайней мере, достаточно безрассудная, чтобы игнорировать предупреждения старших. Её целью были яблоки. Огромные, наливные, они свисали с веток старой яблони в саду тётушки Тесси, как запретные сокровища.

Лола затаила дыхание. Тётушка Тесси была местной легендой — магловкой с характером разъяренного гиппогрифа и манерами тюремного надзирателя.

– Ещё чуть-чуть... – прошептала девочка, хватаясь за верхнюю планку забора.

Древесина под её пальцами была сухой и трухлявой. Лола подтянулась, её босые ноги заболтались в воздухе, и в этот момент мир решил перевернуться. С противным хрустом забор подался. Лола не успела даже вскрикнуть, как полетела вниз вместе с секцией ограждения, приземлившись прямиком в пыльный куст крыжовника.

– Ах ты маленькая воровка! – раздался над ухом громоподобный голос.

Лола зажмурилась. Над ней возвышалась тётушка Тесси. В руках она сжимала садовые ножницы, которые в лучах солнца выглядели как орудие пыток. Лицо женщины, изрезанное морщинами, покраснело от гнева.

Лола мгновенно приняла решение. Она открыла глаза, наполнив их фальшивыми слезами, и всхлипнула так жалобно, что любая театральная актриса позавидовала бы.

– Ой... Ой, тётушка Тесса, мне так больно! – простонала она, хватаясь за колено, на котором не было ни царапины.

– Какая я тебе Тесса?! – взвизгнула старуха. – Для таких, как ты, я Тереза! Мисс Тереза! Вставай немедленно, я знаю все твои уловки!

– Простите, мисс Тереза... – Лола притворно шмыгнула носом, поднимаясь и отряхивая платье. – Я просто хотела... я думала, яблоко упало на дорогу...

Тереза прищурилась, разглядывая девочку. Её гнев внезапно сменился странным выражением узнавания, смешанным с брезгливостью.

– Стой-ка. Эти глаза... и этот наглый тон. Ты Диггоревская девчонка, верно? Из того странного дома на холме?

Лола замерла.

– Долорес, – тихо ответила она. – Долорес Диггори.

– Ну конечно, – фыркнула Тереза, опуская ножницы. – Диггори. Вечно у вас в семье всё не как у людей. То хлопки странные из окон, то совы летают среди бела дня. Люди со странностями, всегда такими были. Иди отсюда, пока я псов не спустила. И чтобы больше я тебя у своего забора не видела!

Лола не заставила себя ждать. Она вихрем перемахнула через остатки забора и бросилась бежать по высокой траве луга, чувствуя, как ветер свистит в ушах. Страх прошел, оставив после себя азарт и предвкушение рассказа о своем «подвиге».

Навстречу ей, со стороны реки, шла девочка чуть младше неё. У неё были огненно-рыжие волосы, заплетенные в две тугие косички, и лицо, густо усыпанное веснушками.

– Эй! – крикнула Лола, замедляя бег. – Ты куда делась? Мы же договаривались вместе лезть!

Рыжая девочка остановилась, виновато переминаясь с ноги на ногу.

– Там... там был такой треск, Лола! Я думала, она тебя поймала и в полицию сдаст. Или съест! Мама говорит, что мисс Тереза не любит детей.

– Трусиха ты, Джинни, – беззлобно рассмеялась Лола, подходя ближе и хлопая подругу по плечу. – Она только орала. Сказала, что мы — «люди со странностями». Как будто это что-то плохое!

Джинни Уизли улыбнулась, и её глаза озорно блеснули.

– Ну, если бы она увидела, как папа вчера пытался починить тостер с помощью магии, она бы точно вызвала санитаров.

Девочки пошли вдвоем по тропинке, ведущей к холмам. Солнце начинало клониться к закату, окрашивая небо в розовые и золотистые тона.

– Куда пойдем? – спросила Джинни. – В Нору или в Гнездо?

Лола посмотрела в сторону своего дома, который они с Джинни прозвали «Гнездом» за его причудливую архитектуру и вечный уют.

– Давай в Нору, – решила она. – У вас наверняка остались те пирожки с патокой. И Фред с Джорджем обещали показать новый фокус с исчезающими картами.

– Ой, только не это, – простонала Джинни. – В прошлый раз после их фокуса у Рона брови исчезли на три дня. Мама была в ярости.

Они залились звонким смехом, перепрыгивая через поваленное дерево. В этот момент, в этом тихом уголке Англии, война казалась чем-то бесконечно далеким, почти сказочным. Они не знали, что те самые «странности», о которых ворчала мисс Тереза, скоро станут их единственным оружием в мире, который снова начнет раскалываться на части.

***

Возвращаясь мыслями в прошлое, к Памеле Бордмен, трудно было не заметить параллелей. Памела тоже когда-то смеялась в гостиной Когтеврана, не подозревая, что её любовь к Сириусу Блэку станет не просто девичьим увлечением, а тяжелым бременем выбора.

В тот вечер в Хогвартсе, после драки в коридоре, Памела нашла Сириуса в заброшенном классе на пятом этаже. Он сидел на парте, вытирая кровь с разбитой губы. Его мантия была порвана, а в глазах горел огонь, который Памела видела впервые — смесь ярости и глубокого, тщательно скрываемого отчаяния.

– Зачем ты это сделал, Сириус? – тихо спросила она, останавливаясь в дверях.

– Он назвал Лили грязнокровкой, Пэм, – бросил он, не глядя на неё. – И он смотрел на тебя так же. Будто ты — грязь под его ногами. Моя семья... они все так смотрят.

– Но ты — не они, – Памела подошла ближе, чувствуя, как дрожат руки. – Ты ведь знаешь это?

Сириус наконец поднял на неё взгляд. В полумраке класса его лицо казалось бледной маской.

– А ты? Ты в это веришь? Или ты просто рассудительная когтевранка, которая хочет, чтобы всё было правильно и по книжке? Мир не такой, Памела. Он ломается. И я боюсь, что когда он сломается окончательно, мы окажемся по разные стороны трещины.

Памела хотела коснуться его руки, сказать, что она всегда будет на его стороне, но слова застряли в горле. Она вспомнила холодную улыбку Беллатрисы и пустые глаза Северуса. Она поняла, что Сириус прав. Их лето заканчивалось. Наступала осень — долгая, холодная и полная потерь.

– Я не выберу сторону, где нет тебя, – прошептала она так тихо, что звук почти потерялся в пустоте комнаты.

Сириус ничего не ответил, но его плечи на мгновение расслабились. Это было не признание и не обещание, но в тот момент, в 1972 году, этого было достаточно, чтобы продолжать дышать.

А спустя семнадцать лет, на лугу в Девоне, Лола Диггори и Джинни Уизли бежали к Норе, не зная, что история имеет свойство повторяться, и что их собственная битва еще впереди. Но пока что они были просто детьми, и единственной их заботой было успеть к ужину, пока пирожки с патокой еще не остыли.