Хз

Летний зной в лагере «Дубрава» ощущался почти физически — он лип к коже, путался в моих темных локонах и заставлял и без того непростой характер окончательно портиться. Здесь не было ни озера, ни бассейна, только бесконечные аллеи с пересохшей землей, старые корпуса и треск цикад, который к полудню становился просто невыносимым.

Я сидела на веранде, лениво обмахиваясь журналом, и старалась игнорировать окружающую суету. Моя смуглая кожа, казалось, впитала всё солнце этого июля, а в темных глазах застыло выражение крайнего скептицизма ко всему происходящему.

– Мария, ты опять киснешь в тени? – раздался звонкий, раздражающе бодрый голос.

Я даже не подняла взгляда, чтобы понять, кто это. Тамик. Мое зеркальное отражение, если бы природа вдруг решила подшутить и создать мужскую версию меня, снабдив её при этом неисчерпаемым запасом дружелюбия и толпой обожателей. У него были такие же темные глаза и копна непослушных волос, но на этом наше сходство заканчивалось. Там, где я видела повод для ироничного замечания, Тамик видел повод для новой вечеринки или игры в футбол.

– Я не кисну, – отозвалась я, не меняя позы. – Я практикую искусство невмешательства в этот хаос, который вы называете «активным отдыхом».

Тамик запрыгнул на перила веранды, балансируя с легкостью, которая меня всегда подбешивала. За его спиной, как всегда, маячили какие-то девчонки из третьего отряда и пара парней с мячом. Он был словно магнит, вокруг которого вечно крутилась жизнь.

– Да ладно тебе, Маш, – он улыбнулся, и эта улыбка была настолько обезоруживающей, что мне захотелось швырнуть в него журналом. – Мы идем на старое футбольное поле, там ребята устраивают баттл по обливанию из водных пистолетов. Хоть немного охладишься.

– Обливаться водой из пластиковых игрушек, стоя в пыли по колено? – я выгнула бровь. – Потрясающее предложение. Я, пожалуй, останусь здесь и подожду, пока эволюция подарит мне жабры или хотя бы кондиционер.

– Ты невыносима, – рассмеялся Тамик, спрыгивая на землю. – Но я всё равно тебя вытащу. Вечером будет костер, и не вздумай сказаться больной.

– Посмотрим на мое самочувствие, – буркнула я ему вдогонку.

Когда его шумная компания скрылась за поворотом, в лагере наступила относительная тишина. Я закрыла глаза. Раздражение медленно уступало место странной тоске. В лагере без воды было что-то томительное. Всё казалось застывшим, ожидающим дождя, который никак не приходил.

К вечеру жара немного спала, сменившись тяжелым, тягучим теплом. Весь лагерь собрался на костровой площадке. Это было единственное место, где отсутствие озера не ощущалось так остро — огонь заменял собой всё остальное.

Я сидела на бревне, чуть в стороне от общего круга. Тамик был в самом центре. Он что-то рассказывал, активно жестикулируя, и вокруг него то и дело вспыхивали взрывы хохота. Его смуглое лицо в свете костра казалось вылитым из бронзы.

– Ты всё-таки пришла, – он незаметно отделился от толпы и подсел ко мне.

– Здесь меньше шансов, что меня съедят комары, если я буду сидеть поближе к дыму, – ответила я, хотя мы оба знали, что это не главная причина.

– Знаешь, – он посмотрел на пламя, и на мгновение его вечная веселость исчезла, уступив место чему-то серьезному. – Ребята спрашивали, почему ты всегда такая... колючая.

– И что ты ответил? – я посмотрела на него в упор. – Что я злая ведьма, которая ненавидит лето?

– Нет, – Тамик покачал головой. – Я сказал, что ты просто видишь мир глубже, чем они. И что твоя ирония — это защита.

Я замолчала. Слышать такое от человека, которого я привыкла считать поверхностным «душой компании», было неожиданно. Его темные глаза сейчас были точной копией моих — в них отражались те же искры и та же необъяснимая грусть.

– Ты слишком много думаешь, Тамик, – наконец произнесла я, стараясь вернуть голосу привычную холодность. – Тебе это не идет. Иди лучше к своим подружкам, они там уже заждались твоего очередного анекдота.

– Они подождут, – он не шелохнулся. – Ты ведь тоже скучаешь по дому?

– Я скучаю по нормальному душу и возможности не видеть сто человек одновременно, – отрезала я, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло.

– Врешь, – мягко сказал он. – Ты скучаешь по тому, чтобы тебя понимали без слов. Как я.

Я фыркнула и отвернулась, но не ушла. Мы сидели в тишине, пока костер медленно превращался в груду тлеющих углей. Вокруг шумел лагерь, кто-то запел под гитару старую песню, а в воздухе пахло горькой пылью и скошенным клевером.

– Маш, – позвал он тихо, когда вожатые начали разгонять всех по корпусам.

– Чего еще?

– Завтра мы идем в самоволку к дальнему ручью. Это далеко, через лес, и там воды по щиколотку, но она ледяная. Пойдешь?

Я посмотрела на его протянутую руку, на его лицо, так похожее на мое, и на искреннюю надежду в его глазах. Мой характер требовал ответить язвительным отказом, напомнить о правилах и о том, что лезть в лесную чащу — верх безумия.

– Во сколько? – спросила я, поправляя локон.

Тамик просиял. В этот момент я поняла, что, несмотря на все его толпы друзей и мою изоляцию, мы были связаны чем-то гораздо более прочным, чем просто внешнее сходство.

– В шесть утра, пока вожатые спят, – прошептал он, заговорщицки подмигнув.

– Если ты меня разбудишь и там окажется лужа вместо ручья, я тебя утоплю в этой самой луже, – пообещала я.

– Идет, – рассмеялся он.

Я шла к своему корпусу, чувствуя, как ночной воздух холодит кожу. Раздражение ушло, оставив после себя странное предвкушение. Возможно, этот лагерь без озера был не таким уж плохим местом, если рядом был кто-то, кто умел пробиваться сквозь мои колючки так же легко, как утренний свет пробивается сквозь густую листву дубравы.