Опасная игра

Тишина в особняке больше не была уютной. Она стала густой, липкой и пахла дорогим виски, который Эдуард поглощал литрами в последние недели. Эмили сидела у окна, обнимая себя за плечи. Ее золотистые кудри, когда-то сиявшие на солнце, теперь казались тусклыми, а в голубых глазах застыла холодная решимость человека, которому больше нечего терять.

В ящике ее туалетного столика лежал тонкий белый пластик с двумя четкими полосками. Это должно было стать спасением. Мостом, который вернет того прежнего Эдуарда — сурового, но любящего защитника. Но за последние дни пропасть между ними стала бездонной.

Дверь спальни распахнулась с грохотом. Эдуард вошел, пошатываясь, его тяжелое пальто было расстегнуто, а на воротнике белоснежной рубашки Эмили отчетливо видела след ярко-красной помады. Не ее помады. Она никогда не пользовалась такими кричащими цветами.

– Снова ты здесь сидишь, – прохрипел он, бросая ключи на комод. Его рост в сто девяносто два сантиметра сейчас казался угрожающим, подавляющим. – Почему не спишь? Я сказал тебе ждать меня в постели.

– Где ты был, Эдуард? – Ее голос прозвучал на удивление ровно.

Он усмехнулся, обнажая зубы в хищном оскале. Его строгий профиль в полумраке казался высеченным из камня, лишенным всяких эмоций, кроме глухого раздражения.

– Дела клана не касаются маленьких девочек. Моретти дышат нам в спину. Я зачищал хвосты.

– Зачищал хвосты в чужих постелях? – Эмили медленно встала. – Я видела сообщения в твоем телефоне, когда ты спал в прошлый раз. И я вижу этот след на твоей шее.

Эдуард в два шага преодолел расстояние между ними. Его огромная ладонь сжалась на ее предплечье. Боль вспыхнула мгновенно, напоминая о том вечере, когда он впервые поднял на нее руку.

– Не смей следить за мной, Эмили, – прорычал он, обдавая ее запахом перегара и чужих духов. – Ты живешь в этом доме только потому, что я так хочу. Ты в безопасности, пока я этого хочу. Поняла?

– Безопасности? – Она горько рассмеялась, глядя ему прямо в карие, подернутые хмельной дымкой глаза. – Ты — единственная угроза, которая осталась в моей жизни. Моретти хотя бы не притворяются, что любят меня, когда уничтожают.

Эдуард замахнулся, его лицо исказилось от ярости, но Эмили даже не вздрогнула. Она лишь протянула руку и выхватила из кармана халата тот самый тест.

– На, подавись своим контролем, – прошипела она, швыряя пластиковую полоску ему в лицо.

Тест ударился о его грудь и упал на ковер. Эдуард замер. Его рука медленно опустилась. Он наклонился, поднял предмет и долго всматривался в него, словно пытался расшифровать тайный код.

– Это... – голос его дрогнул, – это правда?

– Какая теперь разница? – Эмили отвернулась к окну. – Ты уже разрушил всё, что мог. Иди к своим шлюхам, Эдуард. Оставь меня в покое.

В ту ночь он не ушел. Он упал перед ней на колени, обхватил ее бедра мощными руками и плакал — впервые на ее памяти. Он клялся, что это было лишь минутное помутнение, что война с Моретти выжгла ему душу, что он изменится ради нее и ребенка. И Эмили, движимая остатками той безграничной любви и надеждой на спасение души своего мучителя, простила.

***

Прошло полтора года.

Маленькая София, точная копия матери с такими же золотистыми кудряшками, ползала по ковру в гостиной, заливаясь колокольчиком смеха. Эмили смотрела на нее, и на мгновение в ее сердце воцарялся мир. Она научилась жить в этой золотой клетке, научилась закрывать глаза на поздние возвращения мужа и его холодность. Она стала тенью самой себя — идеальной хозяйкой, идеальной матерью, идеальной ширмой для монстра.

Эдуард стал мягче к ней, но его глаза оставались пустыми. Он победил Моретти, он стал полноправным королем своего темного мира, но цена этой победы была слишком высока.

Мирный полдень был прерван резким звонком в дверь. Охрана не остановила посетительницу — очевидно, у нее был особый пропуск или распоряжение.

В гостиную вошла женщина. Высокая брюнетка в вызывающе коротком платье, с усталым и злым лицом. В одной руке она держала за руку маленького мальчика, которому на вид было около полутора лет, а в другой — конверт.

– Где этот ублюдок? – грубо спросила она, игнорируя остолбеневшую Эмили.

– Эдуарда нет дома, – Эмили медленно поднялась, загораживая собой Софию. – Кто вы?

– Я та, кому надоело менять подгузники его отродью, – женщина швырнула конверт на кофейный столик. – Там тест ДНК. Этот пацан — его копия. Мне обещали содержание, а в итоге я получаю только подачки раз в месяц. Забирайте его себе. Мне эта обуза не нужна, я хочу жить своей жизнью.

Мальчик, с большими карими глазами — точь-в-точь как у Эдуарда — испуганно прижался к ноге женщины.

– Вы не можете просто... – начала Эмили, но женщина уже развернулась.

– Могу. И сделала. Скажи Эдуарду, что если он пришлет за мной своих псов, я солью прессе всё, что знаю о его делах. Чао.

Дверь захлопнулась. В гостиной повисла мертвая тишина, нарушаемая только тихим всхлипом брошенного ребенка.

Эмили стояла неподвижно. Боль, которую она, казалось, научилась притуплять, вспыхнула с новой силой, разрывая грудную клетку. Еще один ребенок. Еще одно предательство, совершенное в то самое время, когда она носила Софию, когда он на коленях молил о прощении.

Она посмотрела на мальчика. Он стоял посреди огромного зала, маленький и беззащитный, в дешевой одежде, контрастирующей с роскошью особняка. Его губы дрожали.

– Эй, – тихо позвала Эмили, пересиливая тошноту отчаяния. – Иди сюда, малыш.

Она подошла к нему и опустилась на колени. Мальчик посмотрел на нее с такой надеждой, что у Эмили перехватило дыхание. В этот момент она поняла: ребенок не виноват. Он — такая же жертва Эдуарда, как и она сама.

***

Вечером, когда Эдуард вернулся, он застал странную картину. Эмили сидела на диване, кормя из ложечки маленького Марка — так звали мальчика, согласно документам в конверте. Рядом в манеже играла София.

Эдуард замер в дверях. Его лицо побледнело, когда он узнал ребенка.

– Эмили... я могу объяснить...

– Не надо, – она даже не подняла на него глаз. – Никаких объяснений. Никаких извинений. Ты ведь всё равно не перестанешь, верно?

– Это было давно, еще до того, как...

– Это было тогда, когда ты клялся мне в верности у моей кровати, – перебила она его ледяным тоном. – Теперь этот мальчик будет жить здесь. Я воспитаю его как своего.

Эдуард сделал шаг к ней, его лицо выражало смесь облегчения и вины.

– Ты... ты удивительная женщина, Эми. Я знал, что ты поймешь.

– Я не понимаю тебя, Эдуард. Я тебя презираю, – она наконец подняла на него взгляд, и он отшатнулся от той бездны скорби, что увидел в ее глазах. – Но я не позволю этому ребенку вырасти в приюте или с матерью, которая его ненавидит. Он останется здесь. Но между нами... между нами больше ничего нет. Ты будешь приходить, будешь давать деньги, будешь играть роль отца. Но не смей больше прикасаться ко мне.

– Ты не можешь этого требовать, – его голос снова начал наливаться сталью. – Ты моя жена.

– Я твоя заложница, – поправила она. – И если ты хочешь, чтобы я продолжала создавать иллюзию твоей нормальности перед твоими партнерами и врагами, ты примешь мои условия.

Эдуард молчал долго, его тяжелое дыхание заполняло комнату. В конце концов он кивнул и вышел, хлопнув дверью так, что в серванте зазвенел хрусталь.

Прошли месяцы. Жизнь в особняке превратилась в странный, болезненный ритуал. Эмили полностью посвятила себя детям. Она радовалась первым шагам Марка так же искренне, как и успехам Софии. Она купала их, играла с ними, читала сказки на ночь. Для детей она была ангелом, теплым центром их маленькой вселенной.

Но когда дети засыпали, Эмили превращалась в живой труп. Она часами сидела в темноте, слушая, как внизу Эдуард принимает гостей или как его машина уезжает в ночь — к очередной женщине, которая на пару часов заставит его забыть о собственной никчемности.

Однажды вечером, после особенно тяжелого дня, Эдуард зашел в детскую. Он был трезв, что случалось редко. Он наблюдал, как Эмили поправляет одеяло Марку, который крепко спал, обнимая плюшевого мишку.

– Ты любишь его, – это не был вопрос.

– Он ни в чем не виноват, – ответила она, не оборачиваясь. – В отличие от тебя.

– Эми, я пытаюсь... – он подошел ближе, пытаясь положить руку ей на плечо.

Она резко отстранилась, словно от удара током.

– Не трогай меня. От тебя пахнет чужой кожей и дешевым триумфом.

– Я обеспечил вам всё! – вспылил он, его строгий профиль снова исказился гневом. – У вас есть этот дом, охрана, будущее! Чего тебе еще не хватает?

Эмили медленно повернулась к нему. Ее миниатюрная фигура казалась хрупкой на фоне его мощи, но морально она возвышалась над ним.

– Мне не хватает человека, которого я когда-то полюбила. Но я поняла, что его никогда не существовало. Ты просто крупный мужчина с красивым лицом и черной дырой вместо сердца. Ты не защитник, Эдуард. Ты — тюремщик.

Она вышла из комнаты, оставив его одного среди детских игрушек.

Спустившись в ванную, Эмили включила воду. Она смотрела на свое отражение в зеркале. В двадцать лет она выглядела на тридцать. Кудри всё еще вились, но в них, казалось, запуталась седина разочарования.

Она знала, что никогда не сможет уйти. Эдуард скорее убьет ее, чем отпустит. Она знала, что измены будут продолжаться, что его агрессия будет вспыхивать снова и снова. Но глядя на свои руки, которые сегодня кормили двоих детей, она находила в себе силы дышать дальше.

Она стала моральным ориентиром в этом доме порока, но цена была непомерной. Ее доверие было не просто подорвано — оно было стерто в порошок. Каждый раз, когда Эдуард пытался проявить нежность, она видела за его спиной тени других женщин, слышала крики его жертв и чувствовала вкус крови на своих губах.

Эмили опустила руки в холодную воду. Ей нужно было смыть этот день. Смыть этот запах. Она знала, что завтра всё повторится: его уходы, ее одиночество и маленькие ручонки Марка и Софии, которые удерживали ее на краю этой бездны.

Она была хозяйкой своей судьбы лишь в одном — в решении оставаться человеком там, где человечность давно стала атавизмом. Но в глубине души она понимала: море, о котором они когда-то мечтали, теперь навсегда останется лишь картинкой в детской книжке. Ее море теперь было соленым только от слез, которые она позволяла себе лишь тогда, когда весь дом погружался в тяжелый, тревожный сон.