Мужчина

Лондон встретил их не золотым сиянием надежды, а густым, как овсянка, туманом и бесконечным шумом экипажей, грохочущих по мостовой. Но для Эмили этот серый, пропитанный дымом воздух был слаще, чем аромат клевера в садах Массачусетса. Здесь, за тысячи миль от строгого взгляда отца и удушающих корсетов Новой Англии, мир казался чистым листом бумаги, на котором она наконец-то могла написать свою истинную историю.

В их небольшой, но уютной квартире в Блумсбери горел камин. Сью стояла у окна, наблюдая за тем, как газовые фонари прорезают мглу. Она обернулась, когда дверь спальни скрипнула.

Эмили вышла в гостиную. На ней был безупречно скроенный мужской сюртук из темного сукна, жилет в тонкую полоску и белоснежная рубашка с высоким воротничком. Но главное было не в одежде. Над верхней губой Эмили теперь красовались аккуратные, чуть подкрученные темные усы, которые она научилась крепить с виртуозностью опытного актера.

Сью затаила дыхание. Она видела, как изменилась осанка Эмили: плечи развернулись, походка стала увереннее, тяжелее. В глазах поэтессы больше не было затравленного блеска птицы, бьющейся о прутья клетки. Там горел огонь человека, который обрел свой дом.

– Ну как, Сьюзан? – голос Эмили стал чуть ниже, она намеренно сдерживала его привычную мелодичность. – Похож ли я на джентльмена, достойного сопровождать самую прекрасную леди Лондона на вечернюю прогулку?

Сью подошла к ней медленным, текучим шагом. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась жестких волосков над губой Эмили, затем провела ладонью по ее щеке.

– Ты выглядишь так, как я всегда тебя видела, – прошептала Сью, и в ее глазах блеснули слезы восхищения. – Мой Эмиль. Мой защитник.

Эмили перехватила ее руку и прижала к своим губам, запечатлев поцелуй на ладони. Это был жест, полный рыцарства, лишенный той женской суетливости, которую от нее требовали в Амхерсте.

– Теперь я могу дать тебе всё, чего ты заслуживаешь, – тихо произнесла Эмили. – Свободу быть собой рядом со мной. Никто не посмотрит косо, когда мы будем идти под руку по Пикадилли. Никто не назовет нашу любовь грехом, потому что для них мы — супружеская пара, ищущая вдохновения в старой доброй Англии.

– Ты не боишься? – Сью заглянула ей в глаза. – Что если кто-то узнает? Твой голос, твои руки... они такие тонкие.

– В этом городе миллионы людей, Сью, и каждый занят лишь собой, – Эмили усмехнулась, и этот жест с усами выглядел на удивление органично. – К тому же, разве поэзия не научила нас метаморфозам? Я просто перевела свою душу на другой язык. Я всегда была мужчиной внутри, Сью. Ты знала это раньше, чем я сама решилась в этом признаться.

Сью прижалась лбом к ее плечу. Запах лаванды, который всегда исходил от Эмили, теперь смешивался с ароматом дорогого табака и типографской краски — Эмили начала курить трубку, утверждая, что это помогает ей думать, и часто проводила часы в книжных лавках.

– Пойдем, – сказала Сью, отстраняясь и поправляя свою шаль. – Я хочу, чтобы весь Лондон видел моего мужа.

Они вышли на улицу. Холодный воздух щипал щеки, но Эмили лишь крепче сжала трость с набалдашником в виде головы льва. Она предложила Сью локоть, и та с готовностью оперлась на него.

Они шли мимо театров и пабов, мимо спешащих клерков и цветочниц. Мимо них прошел полицейский, который вежливо коснулся шлема, приветствуя их:

– Добрый вечер, сэр. Леди.

Эмили кивнула с достоинством, которое пришло к ней так естественно, будто она родилась в этом сюртуке.

– Добрый вечер, офицер, – ответила она коротким, сухим тоном.

Когда они отошли на достаточное расстояние, Сью тихо рассмеялась, прикрыв рот перчаткой.

– Он назвал тебя «сэр»! Эмили, это сработало!

– Тсс, дорогая, – Эмили улыбнулась, и в уголке ее глаз собрались знакомые морщинки. – Для него я — мистер Дикинсон, скромный писатель из колоний. И знаешь что? Я чувствую, что это самая правдивая вещь, которую я когда-либо говорила.

Они свернули в небольшой парк, где тени деревьев скрывали их от редких прохожих. Эмили остановилась и повернула Сью к себе. В свете далекого фонаря ее лицо казалось высеченным из мрамора — строгим и прекрасным.

– В Амхерсте я была призраком, – сказала Эмили, глядя прямо в душу Сью. – Я бродила по дому в белом платье, как саван, ожидая, когда жизнь закончится, так и не начавшись. Но здесь, в этой грубой одежде, с этим нелепым пушком на лице... я чувствую кровь в своих жилах. Я чувствую, что могу защитить тебя. Могу любить тебя так, как мужчина любит свою женщину — открыто, гордо.

Сью обхватила ее лицо ладонями.

– Ты всегда была моим рыцарем, даже когда на тебе были оборки. Но сейчас... сейчас я вижу, как ты дышишь полной грудью. И это делает меня самой счастливой женщиной в мире.

Эмили наклонилась и поцеловала ее. Это был другой поцелуй — не прятки в темных углах коридоров, не поспешное прикосновение губ, пока Остин не вошел в комнату. Это был поцелуй мужчины, который знает, что его женщина принадлежит ему по праву любви и выбора. Усы немного кололи нежную кожу Сью, но она лишь теснее прижалась к Эмили, наслаждаясь этим новым, странным и таким правильным ощущением.

– Напишешь ли ты сегодня что-нибудь? – спросила Сью, когда они возобновили прогулку.

– О да, – глаза Эмили блеснули. – Но это будут не те стихи о смерти и вечности, что я писала в своей комнате наверху. Я напишу о жизни. О том, как человек может перекроить свою судьбу ножницами портного и смелостью сердца.

– Мистер Дикинсон, вы неисправимый романтик, – поддразнила ее Сью.

– А вы, миссис Дикинсон, – Эмили остановилась у входа в кафе, откуда доносились звуки скрипки, – подозрительно очаровательны сегодня. Не желаете ли выпить чаю и посмотреть, как мир вращается вокруг нас, не подозревая о нашей тайне?

– С огромным удовольствием, – ответила Сью.

Они вошли внутрь. Официант тут же подскочил к ним, принимая пальто и шляпу Эмили.

– Сюда, пожалуйста, сэр. У окна есть прекрасный столик для вас и вашей супруги.

Эмили прошла вперед, слегка касаясь спины Сью, направляя ее. Она села напротив, расправив полы сюртука, и посмотрела на свои руки. Они больше не казались ей слишком тонкими. Они казались руками творца, который только что закончил свой самый главный шедевр — самого себя.

– Знаешь, Сью, – Эмили заговорила тише, когда принесли чай. – Отец всегда говорил, что я — его самое большое беспокойство. Если бы он видел меня сейчас...

– Он бы тебя не узнал, – мягко перебила Сью. – И дело не в усах или одежде. Он бы не узнал твой взгляд. Ты больше не прячешься от Бога, Эмили. Ты сама стала богом своего маленького мира.

– Я просто стал тем, кем был предназначен, – Эмили взяла чашку, ее движения были скупыми и точными. – Женщина — это стихия, Сью. Но мужчина — это форма, в которую я заключил свою стихию, чтобы она не испарилась. В Англии достаточно места для таких, как мы. Здесь каждый второй — чудак, а каждый третий — скрывается.

– Мы не скрываемся, – возразила Сью, накрывая руку Эмили своей. – Мы просто переоделись для бала, который длится всю жизнь.

Эмили улыбнулась. Она чувствовала, как внутри нее рождаются строки — резкие, сильные, лишенные прежней хрупкости. Она представила, как завтра пойдет в издательство, представится мистером Дикинсоном и положит на стол рукопись. И ее будут судить по силе ее слов, а не по длине ее юбок.

– За нас, – тихо сказала Эмили, поднимая чашку, словно это был бокал лучшего вина.

– За джентльмена из Амхерста, – отозвалась Сью, и в ее глазах отразилось всё безбрежное небо их новой свободы.

Вечер за окном сгущался, превращая Лондон в лабиринт из теней и огней. Но для двух женщин, нашедших убежище в мужском обличье одной из них, этот город стал самым светлым местом на земле. Эмили поправила узел галстука, чувствуя, как ткань рубашки приятно прилегает к телу. Она была дома. Впервые за тридцать лет она была дома в своем собственном теле, в своей собственной жизни.

– Пойдем домой, Сью, – сказала она спустя час. – Мне нужно записать одну мысль, пока она не улетела.

– О чем она? – спросила Сью, поднимаясь и принимая предложенную руку.

– О том, что побег — это не всегда бегство от чего-то, – Эмили надела шляпу, слегка сдвинув ее набок. – Иногда побег — это единственный способ наконец-то прийти к самому себе.

Они вышли в лондонскую ночь, два силуэта, неразличимые в тумане, связанные тайной, которая была прочнее любого закона и слаще любого стиха. Мистер Дикинсон и его прекрасная леди исчезли в глубине улицы, оставляя позади прошлое, которое больше не имело над ними власти.