Две противоположности

Коридоры старой московской гимназии всегда казались Лукасу слишком узкими для того количества эго, которое ежедневно проносилось по ним. Он шел, прижимая к груди потрепанный скетчбук, и старался слиться с серой отделкой стен. Пепельный хвост на затылке чуть покачивался в такт шагам. Лукаса устраивала его невидимость. Его личный девиз, грубый, но предельно честный — «в пизду друзей, в пизду подруг, я сам себе пиздатый друг» — служил ему надежным щитом от внешнего мира.

Но у этого мира было имя, и это имя — Эндрю.

— Эй, книжный червь! Опять в облаках витаешь или рисуешь своих эльфов-педиков? — Голос Эндрю, резкий и насмешливый, разрезал тишину рекреации.

Лукас остановился, не оборачиваясь. Он знал этот голос. Знал этот тон, за которым всегда следовала буря. Эндрю, кореец с иссиня-черными кудрями и ледяными серыми глазами, был ходячей катастрофой. Сын влиятельных родителей, он привык, что любые его выходки — от разбитых носов одноклассников до сорванных уроков — сходили ему с рук.

Эндрю подошел вплотную, возвышаясь над Лукасом. От него пахло дорогим парфюмом и сигаретами.

— Я с тобой разговариваю, мусор, — Эндрю толкнул Лукаса в плечо, заставляя того пошатнуться. — Что, язык проглотил? Или ты только с картинками общаться умеешь? Ты меня бесишь. Твоя эта рожа спокойная… так и хочется ее подправить.

Лукас медленно поднял взгляд. Его карие глаза встретились с серыми, в которых полыхала непонятная, почти осязаемая ярость. Обычно Лукас молчал. Обычно он просто уходил. Но сегодня что-то внутри щелкнуло. Возможно, дело было в бессонной ночи за книгами, а может, просто чаша терпения переполнилась.

— Эндрю, — тихо начал Лукас, и его голос прозвучал удивительно твердо. — Ты когда-нибудь задумывался, насколько ты жалок в своем стремлении казаться крутым? Ты прыгаешь на всех, как цепной пес, просто чтобы никто не заметил, какая внутри тебя пустота.

Эндрю замер, сузив глаза. Его кулаки сжались.

— Что ты вякнул?

— Ты строишь из себя альфа-самца, меняешь девок как перчатки, кричишь о своей ненависти к «не таким», как будто это сделает тебя более настоящим, — продолжал Лукас, игнорируя нарастающую угрозу. — Но на самом деле ты просто трус, который прячется за папиными деньгами и напускной агрессией. Тебе не со мной драться хочется, Эндрю. Тебе хочется, чтобы хоть кто-то увидел, какой ты на самом деле урод внутри.

Тирада Лукаса ударила точнее любого кулака. Лицо Эндрю исказилось. Он не выдержал правды, завуалированной под оскорбление.

— Заткнись! — взревел он и замахнулся.

Удар пришелся в скулу. Лукас отлетел к стене, скетчбук выпал из рук, рассыпая листы с набросками. Но вместо того чтобы сжаться, Лукас, ведомый каким-то первобытным инстинктом, бросился вперед. Он не был бойцом, но в нем жила тихая, холодная ярость рассудительного человека.

Они сцепились, повалившись на пол. Удары были беспорядочными, злыми. Эндрю бил профессиональнее, жестче, но Лукас цеплялся за него, не давая пространства для маневра. Они перекатывались по кафелю, тяжело дыша, пока их не растащила подоспевшая охрана. Точнее, охрана просто встала между ними, зная, что трогать Эндрю — себе дороже.

— В туалет, оба! Умойтесь, пока директор не увидел! — прикрикнул охранник, который явно не хотел лишних отчетов.

Они вошли в мужской туалет одновременно. Дверь захлопнулась, отсекая шум коридора. Здесь пахло хлоркой и сыростью.

Лукас подошел к раковине, глядя на свое отражение. Рассеченная губа, багровеющее пятно на щеке, пепельные волосы выбились из хвоста. Он включил холодную воду и начал смывать кровь с лица, стараясь не смотреть в сторону соседа.

Эндрю стоял у соседней раковины. Его дорогая белая рубашка была забрызгана кровью — и своей, и чужой. Он яростно тер ткань, но пятна лишь расплывались, становясь розовыми.

— Черт… мать убьет за эту шмотку, — прошипел Эндрю.

— Меньше надо было кулаками махать, — бросил Лукас, вытирая лицо бумажным полотенцем.

— Ты сам напросился, — Эндрю резко повернулся к нему. Его глаза все еще горели, но теперь в них было что-то еще. Какое-то странное, лихорадочное напряжение. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать. Никто не имеет.

— А то что? — Лукас подошел ближе, вопреки здравому смыслу. — Снова ударишь? Давай. Если это единственный способ, которым ты умеешь выражать свои чувства, то валяй.

Они стояли в полуметре друг от друга. Тяжелое дыхание Эндрю сбивалось. Он смотрел на Лукаса — на его спокойное, несмотря на ссадины, лицо, на эти карие глаза, которые видели его насквозь. Маска гомофоба, которую Эндрю носил годами, маска «правильного» корейского сына и агрессивного мачо, начала трещать по швам.

Молчание затянулось. Воздух между ними, казалось, наэлектризовался так, что коснуться друг друга было бы равносильно удару током. Эндрю смотрел на губы Лукаса — разбитые, влажные от воды. Лукас не отводил взгляда, считывая каждое мимолетное изменение в выражении лица врага.

Расстояние сократилось незаметно. Эндрю сделал шаг, почти врезаясь грудью в Лукаса. Его рука, все еще сжатая в кулак, поднялась, но не для удара. Он схватил Лукаса за воротник толстовки, притягивая к себе.

— Ты меня бесишь, — прошептал Эндрю прямо в его губы. — Я тебя ненавижу.

— Я знаю, — так же тихо ответил Лукас, чувствуя, как сердце колотится о ребра.

В следующую секунду Эндрю смял его губы своими. Это не был нежный поцелуй — это было продолжение драки, только другими средствами. Грубый, властный, пропитанный вкусом крови и многолетним подавлением самого себя. Лукас ответил с той же яростью, запуская пальцы в черные кудри Эндрю, притягивая его еще ближе, стирая границы между ненавистью и влечением.

Эндрю, ведомый инстинктом доминирования, начал пятиться, толкая Лукаса назад. Они не разрывали поцелуя, их зубы сталкивались, языки сплетались в диком ритме. Ударившись спиной о дверь одной из кабинок, Лукас нащупал щеколду. Дверь распахнулась, и они ввалились внутрь, едва не снеся унитаз.

Эндрю с грохотом задвинул засов и прижал Лукаса к холодной кафельной стене. Его руки блуждали по телу парня, сминая одежду.

— Если ты хоть кому-то… — прохрипел Эндрю, отрываясь от его шеи, где уже расцветал яркий засос.

— Заткнись, Эндрю, — перебил его Лукас, хватая за лицо и снова вовлекая в поцелуй. — Просто заткнись и делай то, что хотел сделать последние два года.

В тесном пространстве кабинки, среди запаха крови и дешевого мыла, их вражда окончательно переродилась в нечто темное, тяжелое и абсолютно неизбежное. Эндрю больше не скрывался — его агрессия стала страстью, а Лукас, всегда искавший покоя в книгах, нашел нечто гораздо более живое и пугающее в руках своего заклятого врага.