Ты мне больше, чем конкурент

Дождь в Балтиморе всегда пах гнилью и старым железом. Дженсен Эклз ненавидел этот город, ненавидел эту операцию и, больше всего на свете, он должен был ненавидеть Джареда Падалеки. Агент ФБР с его вечной правильной осанкой, блестящим послужным списком и раздражающей привычкой лезть под пули, прикрывая спину «коллеги из ЦРУ», был для Дженсена как заноза в самом неудобном месте.

Но сейчас, глядя на пустой экран монитора в фургоне прослушки, Эклз чувствовал не раздражение, а липкий, холодный страх. Прошло четыре часа. Падалеки должен был выйти из логова мафиозного клана Моретти сорок минут назад. Связь оборвалась на полуслове, оставив после себя лишь белый шум.

– Черт возьми, Джаред, где тебя носит? – прошептал Дженсен, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

Инструкции ЦРУ были предельно ясны: если агент ФБР проваливается, операция сворачивается немедленно. Свидетелей не оставлять, в контакт не входить, карьеру не подставлять под удар из-за чужой ошибки. Если Дженсен сейчас уйдет, он получит повышение. Если он пойдет внутрь, его ждет трибунал или пуля.

Он вспомнил прошлую неделю. Склад в доках, когда пуля калибра 9 мм едва не разнесла Дженсену плечо. Джаред тогда просто вытолкнул его, принимая удар на бронежилет, а потом, тяжело дыша, лишь отшутился: «Эклз, если ты сдохнешь, мне некому будет портить настроение».

Дженсен резко встал, сбрасывая наушники. Плевать на карьеру. Плевать на Лэнгли.

Пробраться в подвал старого мясокомбината было несложно для того, кто прошел школу выживания в горячих точках. Сложнее было не закричать от ярости, когда он увидел Джареда.

Падалеки висел на цепях, прикрепленных к потолочной балке. Рубашка была разорвана, на широкой груди багровели следы от ожогов и ударов. Лицо превратилось в кровавое месиво, но когда Дженсен бесшумной тенью скользнул к нему, перерезав горло единственному охраннику, Джаред приоткрыл один глаз.

– Ты... опоздал... – прохрипел он, пытаясь улыбнуться разбитыми губами.

– Заткнись, придурок, – Дженсен лихорадочно возился с замками. – Мы уходим.

Дорога до безопасной квартиры прошла как в тумане. Дженсен вел машину одной рукой, другой прижимая полотенце к боку Джареда. Он понимал, что этот поступок ставит крест на его безупречной репутации. Он стал предателем интересов своей структуры ради человека, которого называл своим врагом. Но, глядя на то, как Джаред тяжело дышит на пассажирском сиденье, Дженсен знал: он бы сделал это снова.

Два дня спустя Джаред смог самостоятельно сидеть в постели. Гематомы начали желтеть, а взгляд обрел прежнюю остроту. Дженсен принес ему стакан воды и сел на край кровати, чувствуя странную неловкость.

– Зачем ты это сделал? – тихо спросил Джаред. – У тебя были бы все козыри. Я бы просто исчез, а ты стал бы героем.

– Ты слишком много болтаешь для того, кто едва не превратился в отбивную, – огрызнулся Дженсен, но глаза его выдавали. – Я не бросаю своих. Даже если эти «свои» из ФБР.

Джаред внимательно посмотрел на него. Между ними всегда искрило — от взаимной неприязни, от конкуренции, от адреналина. Но сейчас этот ток изменил полярность.

– Я хочу отблагодарить тебя, – сказал Джаред, и его голос внезапно стал ниже. – По-настоящему.

Дженсен усмехнулся, пытаясь сбросить напряжение.

– Бутылки хорошего виски будет достаточно, Падалеки.

– Нет, – Джаред перехватил его руку. Его ладонь была горячей и сухой. – Ты знаешь, о чем я. Мы оба этого хотим уже полгода.

Дженсен замер. Сердце забилось где-то в горле. Он прокручивал этот сценарий в голове сотни раз, но всегда гнал его прочь как проявление слабости.

– Ты уверен? – Дженсен подался вперед, сокращая расстояние. – Я не умею быть нежным, Джаред. И я все еще тебя ненавижу.

– Тогда докажи это, – выдохнул Джаред ему в губы.

Первый поцелуй был похож на столкновение двух поездов. В нем не было ласки — только жажда, накопленная месяцами споров и перепалок. Дженсен повалил его на подушки, и на мгновение в голове вспыхнула мысль о ранах Джареда, но тот сам потянул его на себя, рыча от нетерпения.

В процессе, когда одежда была отброшена, а кожа горела от прикосновений, Дженсен вдруг осознал: это не просто секс. Это было признание. Каждый стон Джареда, каждое его движение навстречу стирало границы между их ведомствами, между их прошлым.

– Дженсен... – Джаред задыхался, его глаза лихорадочно блестели. – Перестань сдерживаться. Я вижу, как ты на меня смотришь. Не жалей меня.

Эклз замер, нависая над ним.

– Ты ранен, Джаред. Если я сорвусь...

– Срывайся, – перебил его Падалеки. – Будь со мной грубее. Я хочу чувствовать, что я в твоей власти. Только в твоей.

Дженсен почувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось. Весь тот контроль, который он взращивал годами, рухнул. Он схватил руки Джареда, прижимая их к изголовью кровати одной рукой, и навис над ним, напоминая хищника.

– Ты сам напросился, агент Падалеки, – прорычал Дженсен.

Он достал из прикроватной тумбочки свой кожаный ремень. Джаред наблюдал за каждым его движением с каким-то благоговейным ужасом и восторгом. Когда Дженсен стянул его запястья, Джаред не дернулся. Напротив, он выгнул спину, подставляясь под жесткие, властные прикосновения.

Дженсен не церемонился. Он использовал свою силу, заставляя Джареда подчиняться каждому слову, каждому жесту. Это была игра на грани боли и высшего наслаждения. Эклз кусал его кожу, оставляя метки, которые не заживут через неделю, и каждый раз, когда Джаред вскрикивал, Дженсен накрывал его рот своим, заглушая звуки.

– Чей ты? – шептал Дженсен, вжимаясь в него всем телом.

– Твой... – Джаред зажмурился, его тело дрожало от перенапряжения. – Боже, Дженсен, да... только твой.

В этот момент Джаред понял то, чего боялся признать все эти месяцы. Его принципы, его вера в устав ФБР, его карьера — все это было вторичным. Здесь, в этой душной комнате, скованный собственным ремнем конкурента, он чувствовал себя на своем месте. Он хотел подчиняться только этому человеку. Не структуре, не закону, а Дженсену Эклзу.

Когда все закончилось, и они лежали, переплетясь телами и пытаясь восстановить дыхание, Дженсен осторожно развязал узлы на запястьях Джареда. Он прикоснулся губами к красным отметинам на коже.

– Завтра нам придется вернуться к работе, – тихо сказал Дженсен. – И делать вид, что мы все еще хотим пристрелить друг друга.

Джаред повернул голову, глядя на него с мягкой, почти нежной улыбкой, которую никогда не видел никто из коллег.

– Это будет самая сложная спецоперация в моей жизни, – ответил он. – Но, кажется, я только что нашел причину, по которой стоит возвращаться живым с любого задания.

Дженсен притянул его к себе, укрывая одеялом. Соперничество никуда не делось, оно просто трансформировалось в нечто более опасное и глубокое. И оба они знали: теперь они — самая сильная команда в этом прогнившем городе.