Дикари

Тропический ливень только что закончился, оставив после себя тяжелый, напоенный испарениями воздух, который, казалось, можно было пить. В кронах гигантских деревьев еще шуршали капли, срываясь вниз и разбиваясь о широкие листья папоротников. Тарзан сидел на толстой ветви дерева моаби, его мощные пальцы ног привычно обхватывали кору.

Он смотрел вниз, туда, где среди лиан виднелся их хижина — плод человеческого упрямства и попытка Джейн воссоздать подобие Англии посреди диких джунглей. Внутри были книги, которые пахли пылью и чужими мыслями, были тяжелые ботинки, сковывающие ступни, и одежда, которая мешала коже дышать.

Тарзан чувствовал, как внутри него растет глухое раздражение. Прогресс. Это слово он слышал от Джейн и ее отца слишком часто. Прогресс означал шум машин, запах гари и людей, которые смотрят на лес как на ресурс, а не как на мать. Прогресс делал людей слабыми, заставлял их полагаться на вещи, а не на собственные мышцы и чувства.

Он спрыгнул вниз, бесшумно приземлившись на мягкую подстилку из перегноя. В хижине Джейн пыталась зажечь лампу. Ее пальцы, испачканные чернилами, дрожали.

– Джейн, – позвал он тихо, его голос вибрировал низким рычанием, которое он даже не пытался скрыть.

Она обернулась и улыбнулась, но в ее глазах он увидел усталость.

– О, Тарзан, ты вернулся. Посмотри, я пытаюсь составить каталог местных орхидей, но влажность портит бумагу. Это так утомительно.

Тарзан подошел ближе, его движения были текучими и хищными. Он взял ее за руки, осторожно, словно хрупкую птицу, и вытянул из ее пальцев перо.

– Зачем это тебе? – спросил он, глядя ей прямо в глаза. – Зачем ты пытаешься удержать то, что здесь не живет? Эти бумаги, эти слова... они делают тебя медленной. Они делают тебя чужой в этом лесу.

Джейн вздохнула, опуская плечи.

– Я просто пытаюсь сохранить связь с тем миром, Тарзан. Я боюсь... боюсь совсем забыть, кто я.

Тарзан притянул ее к себе, уткнувшись носом в ее волосы, от которых все еще пахло лавандовым мылом — запахом, который казался ему теперь резким и искусственным.

– Ты — Керчак. Ты — часть стаи, – прошептал он. – Но ты сама строишь клетку вокруг себя. Посмотри на Калу. Она не пишет книг. Она не носит корсетов. Она знает, когда придет дождь, по запаху ветра. Она счастлива.

Он отстранился и посмотрел на нее с первобытной серьезностью.

– Стань такой, как я, Джейн. Отбрось всё. Не будь человеком, который живет в лесу. Будь лесом. Будь гориллой.

Джейн замерла. Предложение звучало дико, почти пугающе, но в то же время в нем была странная, манящая свобода. Она посмотрела на свои руки — бледные, исцарапанные, вечно пытающиеся что-то записывать или чинить. Она вспомнила бесконечные правила приличия, этикет, тяжесть платьев и ожиданий.

– Ты хочешь, чтобы я... просто перестала быть собой? – спросила она шепотом.

– Нет, – Тарзан коснулся ее щеки. – Я хочу, чтобы ты наконец стала собой. Без этой кожи, которую ты называешь одеждой. Без этих мыслей, которые мешают тебе слышать джунгли.

Джейн посмотрела на стол с книгами, потом на открытую дверь, за которой стеной стояла зелень. Внезапный порыв решимости охватил ее. Она потянулась к пуговицам своего платья.

– Научи меня, – сказала она, и в ее голосе не было страха, только странное, лихорадочное облегчение.

Тарзан помог ей. Когда последняя полоска ткани упала на грязный пол хижины, он увидел, как она поежилась от прохладного воздуха. Но это было лишь мгновение.

– Первое правило, – сказал он, опускаясь на корточки, – земля — это не то, по чему ходят. Это то, на чем живут.

Он показал ей, как распределять вес на четыре точки опоры. Джейн неловко опустилась на ладони. Ее запястья заныли, а спина протестующе напряглась.

– Нет, не так, – Тарзан мягко поправил ее, заставляя согнуть пальцы в кулаки, как это делают большие обезьяны. – Опирайся на костяшки. Это даст тебе силу и устойчивость. Чувствуй ритм.

Они вышли из хижины. Джейн чувствовала себя уязвимой и обнаженной, но с каждым шагом по мягкой траве это чувство сменялось чем-то иным — обостренным восприятием. Она чувствовала каждый стебель, каждую веточку.

– Забудь о словах, Джейн, – Тарзан двигался рядом с ней, его движения были идеально выверены. – Слушай. Слышишь птицу наверху? Она не поет, она предупреждает. Там, в кустах, змея.

Джейн замерла, принюхиваясь. К ее удивлению, она действительно уловила тонкий, мускусный запах, который раньше просто игнорировала.

– Теперь голос, – продолжал Тарзан. – Человеческий язык слишком сложен. Он лжет. Горилла не лжет.

Он издал короткий, гортанный звук — мягкое ворчание, означающее спокойствие и принадлежность.

– Повтори.

Джейн попробовала. Сначала это прозвучало жалко и по-человечески, но Тарзан заставил ее пробовать снова и снова, пока звук не пошел из самой глубины груди. Когда у нее получилось, она почувствовала странный вибрирующий резонанс в легких. Это было первобытно. Это было правильно.

Прошли дни, которые слились в один бесконечный цикл света и тени. Джейн больше не возвращалась в хижину. Ее кожа потемнела от солнца и покрылась мелкими ссадинами, которые она перестала замечать. Ее волосы, когда-то аккуратно уложенные, теперь спутались в густую гриву, в которой застревали листья и мелкие веточки.

Она училась искать личинок под корой деревьев, и, к своему удивлению, они больше не казались ей отвратительными. Это был чистый белок, необходимый для того, чтобы ее мышцы налились силой.

Однажды утром они встретили стаю. Кала подошла к ним первой. Она долго смотрела на Джейн, принюхиваясь к ее коже. Джейн замерла, опустив голову и не глядя в глаза — знак подчинения, которому ее научил Тарзан.

Кала издала одобрительное ворчание и начала перебирать волосы Джейн, выискивая соринки. Это был акт высшего доверия. Джейн почувствовала, как по ее лицу потекли слезы, но это не были слезы горя. Это было возвращение домой.

– Ты видишь? – прошептал Тарзан, присаживаясь рядом и так же естественно начиная искать насекомых в шерсти одного из молодых самцов. – Ты больше не смотришь на них со стороны. Ты одна из нас.

Джейн ответила ему коротким, резким выдохом, который в стае означал согласие. Она посмотрела на свои руки — костяшки пальцев загрубели и покрылись мозолями. Она больше не могла бы держать перо. И она была этому рада.

Ее разум, когда-то переполненный датами, именами и научными терминами, теперь был чист и ясен. Она знала вкус воды из разных ручьев. Она знала, какой мох самый мягкий для сна. Она знала, как звучит приближающаяся гроза за час до ее начала.

Вечером, когда солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо в цвета спелого манго, Тарзан и Джейн сидели на высокой ветке, прижавшись друг к другу.

– Ты скучаешь по Англии? – спросил он, просто чтобы услышать ее голос.

Джейн долго молчала, пытаясь вспомнить, что означало это слово. Перед глазами всплыли туманные образы серых улиц, тесных комнат и людей, которые постоянно чего-то требовали. Эти образы казались сном, который видит кто-то другой.

– Нет, – ответила она, и ее голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. – Там нет жизни. Там только... вещи.

Она наклонилась и потерлась щекой о его плечо, чувствуя запах соли, леса и дикого зверя.

– Здесь я живая, Тарзан.

Он обнял ее, и в этом жесте не было ничего от галантного джентльмена, которым он когда-то пытался казаться в Лондоне. Это было объятие вожака, защищающего свою самку.

Вдалеке послышался гудок парохода — редкий звук, доносившийся с побережья. Раньше этот звук заставил бы Джейн вздрогнуть от надежды или тоски. Теперь она лишь раздраженно дернула ухом, как от назойливого насекомого.

– Прогресс, – рыкнул Тарзан, глядя в сторону океана с ненавистью.

– Глупость, – отозвалась Джейн на языке стаи, издавая короткий, пренебрежительный звук.

Она спрыгнула с ветки на землю, приземлившись на четыре точки с грацией, которой позавидовала бы любая обезьяна. Она больше не была Джейн Портер, дочерью профессора. Она была частью чего-то гораздо более древнего и могущественного.

Она была свободна. И когда Тарзан спрыгнул следом за ней, они вместе скрылись в густых зарослях, навсегда оставляя мир людей позади, в пыли и забвении.