царство кощеевское

Казань задыхалась в липком февральском снегу, который серой кашей оседал на дорогах, скрывая под собой грязь и кровь. В квартире Кащея было накурено так, что резало глаза. За окном выл ветер, пробираясь сквозь щели в старых рамах, но внутри царила тяжелая, душная тишина, прерываемая лишь щелчками зажигалки.

Настя стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Ей было восемнадцать. Всего два года назад она, гордая основательница «Империи», девчонка с горящими глазами и стальным стержнем внутри, верила, что Казань ляжет к ее ногам. А потом она увидела Никиту.

Тогда, на сборах авторов, он показался ей богом. Высокий, циничный, с этой ленивой усмешкой человека, который знает цену каждой жизни в этом городе. Она влюбилась так, как влюбляются только в первый раз — до хруста в ребрах, до готовности сгореть заживо.

– Опять в окно пялишься? – Голос Кащея разрезал тишину, как лезвие бритвы. – Высматриваешь кого, Насть? Или ждешь, пока родители за тобой приедут на белом коне?

Настя вздрогнула, но не обернулась. Она знала, что он сидит в кресле, закинув ноги на журнальный столик, и смотрит на нее своим тяжелым, оценивающим взглядом.

– Ты же знаешь, что они не приедут, – тихо ответила она.

– Конечно, знаю. Кому нужна дочь, которая спуталась с вором? – Он усмехнулся, и в этом звуке было столько яда, что у Насти перехватило дыхание. – Иди сюда.

Она помедлила секунду, а затем покорно подошла. Год жизни в этой квартире научил ее: сопротивление только раззадоривает его, превращает холодное безразличие в ярость. Когда она подошла вплотную, Никита схватил ее за руку и резко дернул на себя, заставляя сесть к нему на колени.

От него пахло дорогим табаком, кожей и чем-то неуловимо опасным. Кащей запустил пальцы в ее волосы, сжимая их чуть сильнее, чем требовалось для ласки.

– Красивая ты у меня, Вишневская, – прошептал он ей в самые губы. – Только глупая. Всё еще веришь, что ты здесь королева?

– Я создала «Империю» сама, Никита, – она попыталась вернуть в голос ту прежнюю, шестнадцатилетнюю твердость. – Ты сам видел, как мои пацаны стоят за меня.

Кащей расхохотался, и этот смех был полон искреннего пренебрежения.

– Твои «пацаны» — это школьники, которые разбегутся при первом шухере. Ты играешь в войнушку, Настя. А я в этой войне живу. Если бы не я, тебя бы уже давно по кругу пустили или в подвале где-нибудь закрыли. Ты здесь только потому, что я так хочу.

Он притянул ее лицо к себе, впиваясь в губы жестким, требовательным поцелуем. В этом не было нежности — только утверждение власти. Настя закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от привычной смеси боли и обожания. Она ненавидела его за то, как он ее ломал, и любила за то, что он был единственным, кто давал ей иллюзию защиты в этом жестоком мире.

Когда он отстранился, его взгляд смягчился на мгновение, но лишь для того, чтобы снова стать холодным.

– Завтра в школу пойдешь, – бросил он, потянувшись за очередной сигаретой. – Аттестат мне принесешь нормальный. Не хватало еще, чтобы моя баба была со справкой.

– Я готовлюсь к экзаменам, – Настя поднялась с его колен, поправляя смятую футболку. – Я хочу поступить на юрфак.

Никита замер с зажигалкой в руке. Его глаза сузились.

– Юрфак? Зачем? Будешь своих дружков из тюрьмы вытаскивать? Или меня решишь сдать, когда надоест?

– Чтобы быть кем-то, Никита! Чтобы не зависеть от твоих подачек! – Вспыхнула она, и тут же пожалела об этом.

Кащей медленно встал. Он был намного выше, и его тень накрыла ее, словно саван. Он подошел вплотную, заставляя ее отступить к стене.

– Зависеть от меня — это лучшее, что с тобой случилось, Вишневская, – он приставил палец к ее подбородку, заставляя смотреть в глаза. – Твои родители от тебя отказались. Твоя банда — это пыль. У тебя нет никого, кроме меня. Ты понимаешь это?

– Понимаю, – прошептала она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Вот и умница.

Он развернулся и пошел к выходу, на ходу набрасывая на плечи тяжелое пальто.

– Ухожу по делам. Буду поздно. Дверь закрой и не вздумай никуда выходить. Абрам будет во дворе, он присмотрит.

Дверь захлопнулась с тяжелым стуком, и Настя сползла по стене на пол. В пустой квартире тишина стала еще более гнетущей. Она обхватила колени руками и уставилась в одну точку.

В шестнадцать лет она думала, что «Империя» — это ее крепость. В семнадцать она думала, что любовь Никиты — это ее спасение. В восемнадцать она поняла, что эта крепость стала ее тюрьмой, а спаситель — главным палачом.

Она вспомнила тот день, когда родители нашли в ее сумке кастет и фотографии с «авторских» сходок. Отец тогда долго молчал, а мать кричала, что Настя позорит их фамилию. Когда же вскрылась правда о Кащее, отец просто указал на дверь.

– Иди к своему бандиту, – сказал он тогда холодным, чужим голосом. – Но забудь, что у тебя была семья.

Она пришла к Никите в ту же ночь. Шел проливной дождь, она была промокшая до нитки, с одним рюкзаком за спиной. Он открыл дверь, посмотрел на нее — жалкую, дрожащую — и просто отошел в сторону, пропуская внутрь.

– Ну что, королева, – усмехнулся он тогда. – Трон пошатнулся?

Первые месяцы были похожи на сказку, смешанную с кошмаром. Он заваливал ее подарками, которые, как она знала, были добыты не самым честным путем, а потом мог часами игнорировать ее присутствие или высмеивать ее попытки руководить своими ребятами. Он методично уничтожал ее авторитет, пока «Империя» не превратилась в его придаток, а сама Настя — в его тень.

Настя встала, подошла к зеркалу в прихожей. На нее смотрела красивая девушка с правильными чертами лица и глубокими, но какими-то выцветшими глазами. Она коснулась пальцами шеи, где под воротником скрывался небольшой синяк — след его вчерашней «страсти».

– Это не любовь, – прошептала она своему отражению. – Это болезнь.

Но стоило ей представить, что она уходит, как внутри образовывалась черная дыра. Куда ей идти? К кому? Пацаны из «Империи» теперь смотрят на нее с жалостью или с опаской, зная, чья она. Родители не примут. Казань — город маленький, и спрятаться от Кащея здесь невозможно.

Она прошла на кухню, поставила чайник. На столе лежал его забытый блокнот с какими-то чертежами и именами. Настя знала, что заглядывать туда опасно, но любопытство и старый инстинкт лидера взяли верх.

Она быстро пролистала страницы. Цифры, адреса, клички. «Универсам» расширял влияние. Кащей планировал подмять под себя несколько точек на рынке, которые раньше принадлежали «Империи».

– Значит, окончательно решил всё забрать, – горько усмехнулась она.

В этот момент в дверь постучали. Это не был ключ Никиты. Стук был коротким, дробным. Настя замерла, прислушиваясь.

– Кто? – спросила она, подойдя к двери.

– Насть, это Вахит, – раздался приглушенный голос за дверью. – Открывай, дело есть.

Вахит был ее «правой рукой» в «Империи». Один из немногих, кто остался верен ей, а не переметнулся под крыло Кащея ради легких денег.

Настя помедлила, вспоминая приказ Никиты не выходить, но про «не открывать» он ничего не говорил. Она повернула замок.

Вахит выглядел плохо: подбитый глаз, разбитая губа, куртка в пятнах грязи.

– Что случилось? – Настя втянула его в квартиру.

– Кащей твоих пацанов прессует, Насть, – выдохнул Вахит, прислоняясь к косяку. – Сегодня на «коробке» его люди двоих наших избили. Сказали, если мы еще раз на их территорию сунемся — живыми не уйдем. И знаешь, что самое паршивое? Они сказали, что ты сама это одобрила. Что ты теперь полностью под ним и тебе на «Империю» плевать.

Настя почувствовала, как к лицу приливает жар. Гнев, который она так долго подавляла, заставляя себя быть послушной «девочкой Кащея», вспыхнул с новой силой.

– Я ничего не одобряла, – процедила она сквозь зубы. – Он мне ни слова об этом не сказал.

– Мы так и думали. Но пацаны злятся, Насть. Если ты сейчас ничего не сделаешь, «Империи» конец. Совсем конец. Станем просто шестерками у «Универсама».

– Он скоро вернется, – Настя взглянула на часы. – Тебе надо уходить.

– Настя, – Вахит перехватил ее руку. – Ты же была другой. Ты же их строила всех. Неужели этот урод тебя совсем сломал?

– Уходи, Вахит, – повторила она, отводя взгляд. – Я... я поговорю с ним.

– Разговоры не помогут, – парень сплюнул кровь на пол. – Ему не нужна королева рядом. Ему нужна кукла. Решай сама, кто ты.

Когда он ушел, Настя еще долго стояла в коридоре, глядя на пятно крови на линолеуме. В голове набатом стучали слова: «кукла» или «королева».

Она вернулась в комнату, подошла к шкафу и вытащила из-под кипы одежды небольшую металлическую коробку. В ней лежал ее старый нож-бабочка и пачка денег, которые она откладывала еще со времен своего «авторства».

Она раскрыла нож. Лезвие хищно блеснуло в свете тусклой лампы.

– Играть в криминал, значит? – прошептала она, вспоминая слова Никиты. – Посмотрим, кто из нас лучше усвоил правила, Никит.

Она спрятала нож в карман джинсов. В этот момент в замке повернулся ключ. Кащей вернулся раньше.

Он вошел в квартиру, принося с собой запах мороза и чужой ярости. Увидев Настю в коридоре, он нахмурился.

– Ты чего не спишь? И что за вонь? Кто здесь был?

Никита подошел к ней, и его взгляд упал на пятно крови на полу. Его лицо мгновенно преобразилось, став маской холодной жестокости.

– Я спросил: кто здесь был? – Он схватил ее за плечо, встряхивая так, что голова мотнулась.

– Вахит приходил, – Настя не отвела взгляда. – Сказал, что твои люди избили моих пацанов. Почему ты мне не сказал?

Кащей усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья.

– Твоих пацанов? Настя, я думал, мы это проехали. Нет больше никаких «твоих пацанов». Есть мой город и мои правила. А ты — моя женщина. И твоя единственная задача — ждать меня дома и не задавать лишних вопросов.

– Я не твоя собственность, Никита, – она попыталась вырваться, но он прижал ее к стене, сдавливая горло ладонью. Не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала его власть.

– Ошибаешься. Именно собственность. Я тебя подобрал, когда ты была никому не нужна. Я тебя кормлю, одеваю. И я решаю, кому в этом городе дышать, а кому нет. Твоя «Империя» сдохла. Смирись с этим.

Настя смотрела в его серые, как казанское небо, глаза и видела в них только пустоту. В этот момент что-то внутри нее, последняя ниточка, связывавшая ее с той влюбленной девочкой, окончательно оборвалось.

– Ты прав, – тихо сказала она. – Я была дурой.

Никита довольно осклабился, ослабляя хватку.

– Вот и молодец. Иди на кухню, сделай мне поесть. Устал я сегодня.

Он развернулся, уверенный в своей победе, и пошел в комнату, на ходу снимая пальто. Настя смотрела ему в спину. Она чувствовала холод металла в кармане и странное, почти пугающее спокойствие.

Она не собиралась его убивать. Пока нет. Но и «куклой» она больше не будет.

– Никита, – позвала она.

Он обернулся, недоуменно выгнув бровь.

– Что еще?

– Ты сказал, что Казань — твой город.

– И?

– Города иногда меняют хозяев.

Кащей замер. Секунду он смотрел на нее так, словно видел впервые, а потом в его глазах промелькнула искра — не то гнева, не то странного, извращенного уважения.

– Ты мне угрожаешь, школьница? – Он медленно двинулся к ней.

– Нет, – Настя выпрямилась, и в этот момент в ней снова проснулась та самая Настя Вишневская, которая в шестнадцать лет заставила уважать себя самых отбитых парней района. – Я просто предупреждаю. «Империя» не сдохла. Она просто ушла в тень. А из тени всегда удобнее наносить удар.

Никита остановился в шаге от нее. Атмосфера в комнате наэлектризовалась так, что, казалось, коснись — и ударит током. Он протянул руку, коснувшись ее щеки, на этот раз почти нежно, но Настя не вздрогнула.

– Знаешь, за что я тебя выбрал? – прошептал он. – У всех остальных баб в этом городе в глазах только ценники. А у тебя — пожар. Я думал, я его потушил.

– Ты его только раздул, Никита.

Он долго смотрел на нее, а потом вдруг коротко кивнул.

– Ну что ж. Посмотрим, на сколько тебя хватит. Завтра в школу, Настя. А после школы... после школы я жду тебя здесь. И если ты решишь поиграть в войну — помни, я пленных не беру.

– Я знаю, – ответила она, глядя ему прямо в глаза.

Этой ночью они спали в одной кровати, разделенные невидимой пропастью, которая стала шире, чем когда-либо. Кащей спал крепко, по-хозяйски закинув руку ей на талию. А Настя лежала, глядя в потолок, и слушала вой ветра за окном.

Она знала, что завтра начнется новая глава. Глава, где больше не будет места слезам и просьбам о прощении. Она знала, что абьюз не заканчивается просто так — из него либо уходят, либо в нем сгорают, либо становятся сильнее самого палача.

Настя Вишневская выбрала третий путь. И Казань, еще не знавшая об этом, продолжала спать под тяжелым слоем серого снега, ожидая, когда пепел старых чувств окончательно осядет на шелке новой, беспощадной власти.