Ларзан

Джунгли Опара никогда не спали. Они дышали тяжелым, влажным зноем, пропитанным ароматом гниющих орхидей и древнего камня. Ла, верховная жрица забытого города, стояла на вершине алтаря, вглядываясь в зеленую бездну. В её глазах, обычно холодных и расчетливых, сегодня горел лихорадочный огонь.

Она ненавидела своё тело. Каждую изгибистую линию, каждую слабость, которую навязывала ей женская природа. В мире, где правит сила, где клыки и когти решают всё, она была заперта в изящной оболочке, вынужденная полагаться на магию и верность своих звероподобных подданных. Но сегодня всё должно было измениться.

Ей нужен был сосуд. Не просто мужское тело, а совершенство. Идеал, созданный самой природой и закаленный в бесконечных битвах за выживание. Ей нужен был Тарзан.

Ловушка была расставлена задолго до заката. Зверолюди Опара, ведомые её волей, загнали человека-обезьяну в тупиковое ущелье, где стены были слишком скользкими от мха, а воздух отравлен дурманящими испарениями редких цветов.

Тарзан ворвался в главный зал храма не как пленник, а как разъяренный лев. Его мышцы перекатывались под загорелой кожей, а в глазах метались искры первобытной ярости. Он раскидал стражников, но у самого подножия алтаря его движения замедлились. Дурман, витавший в воздухе, наконец взял своё.

– Ты... – прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд на тонкой фигуре жрицы. – Опять твои игры, Ла?

Жрица медленно спустилась по ступеням, её золотые украшения мелодично звенели в тишине. Она протянула руку и коснулась его щеки. Тарзан попытался оттолкнуть её, но руки не слушались, бессильно упав вдоль туловища.

– Нет, мой король, – прошептала она, и её голос вибрировал от предвкушения. – Это не игра. Это финал. Ты всегда был тем, кем я мечтала стать. Твоя мощь, твоя свобода... я заберу их себе.

– О чем ты... – его голос сорвался на шепот, колени подогнулись, и он рухнул на каменные плиты.

– О бессмертии, – ответила Ла, подавая знак своим слугам.

Зверолюди подхватили обмякшее тело Тарзана и водрузили его на жертвенный камень, испещренный рунами, которые помнили еще зарю Атлантиды. Ла легла рядом, прижавшись к его теплому, пахнущему лесом и дождем боку. Она закрыла глаза и начала петь.

Это был не язык людей и не крик зверей. Это был низкий, вибрирующий гул, от которого содрогались сами стены храма. Воздух вокруг алтаря начал сгущаться, приобретая багровый оттенок. Души, запертые в стенах Опара, завыли в унисон со своей госпожой.

Тарзан внезапно распахнул глаза. В них больше не было ярости — только бесконечный, запредельный ужас. Он почувствовал, как невидимые когти впиваются в его сознание, вырывая его из собственного тела. Это была не просто смерть, это было стирание.

– Нет! – попытался крикнуть он, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Ла чувствовала, как её собственная сущность истончается, превращаясь в поток чистой воли. Она видела дух Тарзана — яркое, ослепительное пламя, пахнущее озоном и дикой силой. И она набросилась на него.

Борьба в астральном плане была недолгой. Ла веками изучала запретные искусства, в то время как Тарзан был лишь сыном природы. Она поглощала его, слой за слоем, гася его искру своей черной пустотой. Последний отблеск сознания человека-обезьяны погас с безмолвным криком, и Ла хлынула в освободившееся пространство.

Тишина обрушилась на зал так внезапно, что зверолюди в испуге попятились. На алтаре лежали два тела. Одно — женское, бледное и неподвижное, словно сброшенная змеиная кожа. Второе — мужское, чья грудь начала мерно и мощно вздыматься.

Тарзан открыл глаза.

Он сел на алтаре, и это движение было наполнено новой, непривычной грацией. Он посмотрел на свои руки — огромные ладони, мозолистые, созданные для того, чтобы душить ягуаров и ломать ветви вековых деревьев. Он сжал кулаки, чувствуя, как под кожей перекатывается чудовищная сила.

– Наконец-то, – произнес он.

Голос был низким, рокочущим, вибрирующим в самой груди. Это не был голос Ла. Это был голос Тарзана, но теперь в нем звучала холодная, зловещая уверенность жрицы.

Он спрыгнул с алтаря. Ощущение веса, центра тяжести, длины конечностей — всё было иным. Божественным. Он чувствовал себя так, будто всю жизнь носил тесную одежду и наконец-то сбросил её.

Его взгляд упал на тело, лежавшее на камнях. Прекрасная Ла, верховная жрица Опара. Теперь это была лишь пустая оболочка, мусор, напоминание о его былой слабости.

– Госпожа? – один из зверолюдей, самый смелый, сделал шаг вперед, в замешательстве глядя то на мертвую женщину, то на стоящего перед ним мужчину.

Тарзан повернулся к нему. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который когда-то принадлежал Ла, но теперь усиленный первобытной мощью хозяина джунглей.

– Ла мертва, – отрезал он, и звук его голоса заставил существо вздрогнуть. – Я — Тарзан. Единственный и истинный.

Он подошел к телу жрицы и, не колеблясь, подхватил его на руки. Оно казалось ему невесомым, почти игрушечным. Он вышел из храма на залитый луной балкон, возвышающийся над глубокой пропастью, куда сбрасывали жертв.

– Тебе больше не нужно это бренное мясо, – прошептал он, глядя в лицо покойной жрицы. – Ты получила то, что хотела.

Он разжал руки. Тело Ла исчезло в темноте, и лишь далекий всплеск воды внизу подтвердил, что прошлое окончательно похоронено.

Тарзан глубоко вдохнул ночной воздух. Его чувства обострились до предела. Он слышал шелест крыльев летучих мышей за милю отсюда, чувствовал запах страха своих подданных за спиной и аромат далекой добычи.

– Начни охоту, – скомандовал он, обращаясь к зверолюдям. – Отныне Опар принадлежит мне. И весь этот лес тоже.

Он подошел к краю парапета и издал крик. Это не был знаменитый клич человека-обезьяны, призывающий на помощь друзей. Это был торжествующий рев хищника, заявившего свои права на мир. В этом крике слышалась магия древнего города и ярость дикой природы.

Джунгли на мгновение затихли, признавая нового господина.

Тарзан посмотрел на свои широкие плечи и усмехнулся. Ла больше не существовало. Была лишь воля, облеченная в совершенную плоть. Он провел рукой по груди, чувствуя каждый шрам, каждую мышцу. Теперь он был мужчиной. Теперь он был королем.

– Я — Тарзан, – повторил он, пробуя имя на вкус. Оно подходило ему идеально.

Он повернулся и вошел обратно в храм, тени послушно расступались перед ним. Впереди была вечность, и теперь у него были силы, чтобы подчинить её своей воле. Больше никакой слабости. Никаких преград. Только власть, рожденная из крови и древнего колдовства.

Опар обрел своего истинного правителя, а джунгли — своего самого опасного кошмара.