Пьеро

За кулисами «Цирка уродов» всегда пахло сладковатой сахарной ватой, старыми опилками и чем-то неуловимо тревожным — запахом грима, который въедался в кожу намертво. Микуро любила этот запах. Она была крошечной, едва достигала ста пятидесяти сантиметров, и на фоне пестрого безумия цирка казалась фарфоровой куколкой с иссиня-черными волосами и пронзительными красными глазами.

Их история началась не с аплодисментов, а с жестокости. Когда Шут — мерзкое существо с зеленоватой кожей и вечно сальной ухмылкой — решил, что новый артист слишком нелеп даже для их труппы, Микуро не смогла пройти мимо. Она видела, как Шут со своими прихвостнями загнал в угол высокого, нескладного Пьеро, осыпая его насмешками и пытаясь сорвать маску.

– Оставь его в покое, – звонко бросила тогда Микуро, встав между огромным Пьеро и его обидчиком. – Если тебе нечем заняться, иди почисти клетки, Шут. Там как раз не хватает твоего запаха.

Шут тогда лишь сплюнул под ноги, прошипев что-то о «защитнице уродов», но ушел. А Пьеро... Пьеро посмотрел на неё своими угольно-черными глазами с ярко-желтыми точками зрачков, и в этот момент мир для него сузился до одной маленькой фигурки.

С тех пор он стал её тенью. Высокий, почти двухметровый гигант в красно-черном костюме с золотой оторочкой, он следовал за ней повсюду. Его лицо скрывала маска, ставшая частью его самого, а под шутовским колпаком прятались три острых рога, о которых знала только она. Для всех остальных он был немым монстром, но для Микуро он стал самым нежным существом на свете.

– Ты сегодня очень красивая, Микуро, – прошептал он, когда они стояли за кулисами перед выходом. Его голос был хриплым, непривычным к долгой речи, но для неё он звучал лучше любой музыки.

– Спасибо, Пьеро, – она улыбнулась, коснувшись его длинных пальцев. – Ты снова репетировал тот трюк с шарами?

– Только ради тебя, – он наклонился, его длинный желтый язык на мгновение мелькнул в прорези маски, когда он облизнул пересохшие губы. – Я хочу, чтобы ты гордилась мной.

Их идиллия нарушалась лишь присутствием Шута, который не оставлял попыток «завоевать» Микуро. Он подкладывал ей гнилые цветы, шептал гадости о Пьеро и всячески старался их разлучить. Но Пьеро это лишь подстегивало. Его преданность переросла в одержимость. Он собирал ленты, которые она теряла, хранил каждый фантик от конфет, которыми она его угощала. Микуро знала об этом, и это её не пугало. Напротив, в мире, где каждый второй был готов вонзить нож в спину, такая фанатичная любовь казалась ей единственной надеждой.

Однако была еще одна преграда. Мать Микуро.

Высокая женщина с холодным взглядом и такими же темными волосами, как у дочери, она ненавидела цирк и всё, что с ним связано. Она мечтала, чтобы Микуро оставила это «сборище дегенератов» и вернулась домой. Известие о том, что её дочь встречается с «цирковым чудовищем», привело её в ярость.

– Мы должны пойти к ней, – твердо сказала Микуро однажды вечером. – Я не хочу скрываться. Я хочу, чтобы она знала, что я счастлива с тобой.

Пьеро замер, его плечи напряглись. Он редко выходил в город, где люди тыкали в него пальцами.

– Она не полюбит меня, – тихо сказал он, его голос дрогнул. – Я... я не человек для неё.

– Мне всё равно, что она думает о тебе как об артисте, – Микуро взяла его за руку. – Главное, чтобы она увидела, какой ты внутри.

Встреча была назначена в доме матери, на окраине города. Когда они подошли к двери, Пьеро выглядел особенно странно в своем ярком костюме на фоне серых городских стен. Он нервно поправлял колпак, стараясь скрыть рога.

Дверь открыла мать Микуро. Её лицо мгновенно окаменело, когда она увидела возвышающуюся над дочерью фигуру в шутовском наряде.

– Что это? – вместо приветствия спросила она, даже не глядя на Микуро.

– Мама, это Пьеро. Мой парень, – Микуро старалась говорить уверенно. – Мы пришли познакомиться.

– Парень? – женщина издала сухой, безрадостный смешок. – Ты привела в мой дом это... это посмешище? Микуро, я знала, что твоя работа в цирке лишит тебя рассудка, но чтобы настолько?

– Проходите, пожалуйста, – Микуро буквально втащила Пьеро в прихожую.

Внутри пахло лавандой и старой мебелью. Пьеро чувствовал себя здесь лишним, его голова почти упиралась в потолок. Он молчал, помня обещание не пугать женщину своим голосом и необычным языком.

– Доктор говорил мне, что у тебя депрессия из-за кочевой жизни, – мать Микуро сложила руки на груди, стоя на верхней ступеньке лестницы, ведущей в гостиную. – Но это не депрессия. Это безумие. Ты посмотри на него! Он даже маску не снимает. У него вообще есть лицо?

– Он прекрасен! – вскрикнула Микуро, её красные глаза вспыхнули гневом. – Пьеро добрее всех людей, которых я знала! Он заботится обо мне, он защищает меня!

– Защищает? – мать сделала шаг вниз. – От чего? От нормальной жизни? Он тянет тебя на дно, в эту грязь, где выставляют напоказ свои уродства!

Пьеро сделал шаг вперед, пытаясь жестом успокоить женщину. Он протянул руку — длинную, бледную, в перчатке с золотым шитьем.

– Пожалуйста... – едва слышно выдохнул он.

– Не смей ко мне прикасаться, чудовище! – взвизгнула мать.

В порыве брезгливости и ярости она резко толкнула Пьеро в грудь. Она была высокой и сильной женщиной, а Пьеро, несмотря на свой рост, был тощим и не ожидал нападения. Его центр тяжести сместился.

Микуро вскрикнула, когда увидела, как Пьеро качнулся назад. Его ботинки с загнутыми носами скользнули по гладкому паркету у самого края лестничного пролета.

– Нет! – вырвалось у неё.

Пьеро не удержался. Он тяжело рухнул назад, и звук его падения показался Микуро громом. Огромное тело в красно-золотом костюме покатилось по лестнице, ударяясь о ступени и перила. Глухие удары, звон бубенчиков на его колпаке — этот звук врезался в память Микуро навсегда.

Один пролет, второй... Пьеро замер на лестничной площадке, неестественно подогнув ногу. Его маска треснула, обнажая часть бледной кожи, а колпак слетел, открыв те самые три черных рога, которые он так тщательно прятал.

– Пьеро! – Микуро бросилась вниз, перескакивая через ступеньки.

Она упала на колени рядом с ним. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

– Пьеро, милый, посмотри на меня! – она коснулась его маски дрожащими руками.

Он издал тихий стон. Из-под маски потекла струйка темной крови. Его черные глаза медленно открылись, зрачки-точки лихорадочно метались, пытаясь сфокусироваться на лице Микуро.

– Ми... ку... ро... – прохрипел он, пытаясь подняться, но тут же снова повалился на пол, схватившись за бок.

– Не двигайся, прошу тебя, – шептала она, её глаза наполнились слезами. – Мама, что ты наделала?! Вызывай Доктора! Сейчас же!

Мать стояла наверху, прикрыв рот рукой. Её лицо было бледным, но в глазах всё еще читалось отвращение, смешанное с испугом.

– Я... я просто хотела, чтобы он отошел, – пробормотала она. – Он выглядел так угрожающе...

– Он никогда бы не причинил тебе вреда! – закричала Микуро, оборачиваясь к ней. – Ты видишь в нем монстра только потому, что сама полна ненависти!

В этот момент в дверях, которые остались приоткрытыми, показалась фигура. Это был Шут. Он, видимо, тайно следил за ними от самого цирка, надеясь найти повод для очередной пакости. Увидев поверженного соперника, он гадко хихикнул.

– Ой-ой, кажется, наш большой парень сломался, – Шут проскользнул в прихожую, его зеленые глаза алчно блеснули. – Микуро, детка, зачем тебе этот поломанный кусок мяса? Пойдем со мной, я покажу тебе, что такое настоящий артист.

– Убирайся, – процедила Микуро, не оборачиваясь.

– Брось его, он же урод, – Шут подошел ближе, протягивая свою костлявую руку к плечу девушки. – Твоя мать права, ему место в клетке или в канаве.

Пьеро, услышав это, издал низкий, гортанный рык. Несмотря на боль, он попытался схватить Шута за ногу, но тот лишь отпихнул его руку ботинком.

– Лежи, клоун, твое время вышло.

– Я сказала — убирайся! – Микуро вскочила и с силой, которой никто от неё не ожидал, толкнула Шута в грудь. – Если ты еще раз прикоснешься к нему или ко мне, я попрошу Доктора препарировать тебя заживо! И поверь, он с радостью согласится!

Шут поперхнулся словами. Он знал, что Доктор — человек холодный и расчетливый, и Микуро была одной из немногих, кого тот уважал. Прошипев проклятие, зеленый паяц попятился к выходу и исчез в сумерках.

Микуро снова склонилась над Пьеро.

– Всё хорошо, я здесь, – она гладила его по голове, игнорируя острые углы рогов. – Я тебя не оставлю.

Через полчаса приехал Доктор. Высокий, подтянутый мужчина в безупречном белом халате, который казался странным контрастом в этом доме, он вошел молча, неся свой саквояж. Мать Микуро пыталась что-то сказать, оправдаться, но он лишь холодно взглянул на неё поверх очков.

– Вы нанесли травму моему лучшему артисту, сударыня, – его голос был подобен скальпелю — острым и точным. – И, что более важно, вы разбили сердце своей дочери. С медицинской точки зрения, первое лечится гипсом, второе — никогда.

Доктор осмотрел Пьеро.

– Перелом ребра и сильный ушиб бедра. Жить будет, но выступать в ближайший месяц не сможет.

– Я буду заботиться о нем, – твердо сказала Микуро. – Он вернется со мной в цирк.

– Нет, Микуро! – подала голос мать. – Ты останешься здесь! Я не позволю тебе уйти с этим...

– Ты уже позволила себе достаточно, мама, – Микуро встала, поправляя свое черное платье. – Пьеро — моя семья. Больше, чем ты когда-либо была. Доктор, помогите мне перенести его в повозку.

Когда они уходили, Микуро ни разу не обернулась. Пьеро, поддерживаемый Доктором, едва передвигал ногами, но его рука крепко сжимала ладонь Микуро.

Уже в фургоне, когда Доктор наложил повязки и оставил их одних, Пьеро приподнял треснувшую маску. Его лицо было бледным, с крупными каплями пота на лбу, но желтые зрачки светились нежностью.

– Прости... – прошептал он. – Я испортил... всё. Твоя мама...

– Тише, – Микуро прижала палец к его губам, ощутив их необычную мягкость. – Ты ничего не испортил. Ты показал мне, что я готова ради тебя на всё. А мама... она просто не умеет видеть красоту там, где нет стандартов.

Пьеро потянул её к себе, и она устроилась рядом, положив голову ему на грудь. Ритмичный стук его сердца успокаивал.

– Я всегда буду с тобой, Пьеро, – прошептала она, закрывая глаза. – В цирке или вне его. Ты мой мир.

– Моя Микуро... – выдохнул он, и в этом коротком признании было больше одержимости и любви, чем во всех книгах мира.

За окном фургона медленно проплывали огни города, который они оставляли позади. Впереди был только цирк — их дом, где уроды были честнее людей, а любовь не знала масок. И где-то в тени за ними всё еще наблюдал зеленый Шут, но теперь его злоба была бессильна перед той связью, что закалилась на холодных ступенях материнского дома.