Хз

Воздух в подвале дома Байерсов казался застывшим, пропитанным запахом старой бумаги, красок и едва уловимым ароматом одеколона Майка. Они сидели на диване, окруженные разбросанными листами с набросками Уилла. Майк, как всегда, увлеченно рассказывал о чем-то, что касалось Оди. Его темные кудри подпрыгивали в такт движениям головы, а глаза горели тем особенным светом, который появлялся только тогда, когда он упоминал свою девушку.

– Ты понимаешь, Уилл? – Майк подался вперед, его крепкое, подтянутое тело было напряжено от энтузиазма. – Она такая... невероятная. Я люблю её больше всего на свете. Иногда мне кажется, что если с ней что-то случится, я просто перестану дышать.

Уилл слушал, сжимая в руках карандаш так сильно, что костяшки пальцев побелели. Каждое слово Майка было подобно удару ножа под дых. Он смотрел на своего лучшего друга, на его четко очерченные скулы и губы, которые сейчас произносили имя другой, и чувствовал, как внутри закипает горькая, удушающая смесь обожания и ненависти.

– Да, Майк, я понимаю, – тихо ответил Уилл, не поднимая глаз.

– Нет, ты не понимаешь! – Майк откинулся на спинку дивана, его лицо внезапно скривилось в гримасе брезгливости. – Видел сегодня тех парней у школы? Ну, тех, которые держались за руки за спортзалом? Боже, какая мерзость. Как вообще можно быть такими... дефектными? Это противоестественно. Если бы я увидел такое рядом с собой, я бы, наверное, не сдержался и врезал.

Уилл почувствовал, как по спине пробежал холод. Он знал взгляды Майка. Майк всегда был прямолинеен: мир делился для него на черное и белое, на правильное и «больное». И всё, что не вписывалось в его картину идеальных отношений с Оди, вызывало у него яростное отторжение.

– Ты правда так думаешь? – голос Уилла дрогнул.

– Конечно! Это же извращение, Уилл. Чистой воды безумие.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Уилл смотрел на Майка, и что-то внутри него окончательно надломилось. Годы подавленных чувств, ночи, проведенные в слезах, и невыносимая близость человека, который никогда не ответит взаимностью, слились в один безумный порыв.

Уилл резко подался вперед. Прежде чем Майк успел среагировать, Уилл прижался своими губами к его губам. Это был не поцелуй, а отчаянная попытка заявить о себе, заставить почувствовать ту боль, которую он носил в себе годами.

Майк замер на долю секунды, парализованный шоком, а затем с силой оттолкнул Уилла так, что тот отлетел к подлокотнику.

– Ты что творишь, черт возьми?! – Майк вскочил, его лицо покраснело от гнева и отвращения. – Ты совсем спятил?! Ты... ты один из этих?!

– Майк, послушай... – начал Уилл, но Майк перебил его криком.

– Не подходи ко мне! Господи, Уилл, это же мерзко! Ты мой лучший друг, а ты... ты пытаешься меня лапать как какой-то извращенец? Мне противно даже смотреть на тебя! Ты больной!

Слова Майка ударили по Уиллу сильнее, чем любой физический удар. Вспышка ярости, темная и неуправляемая, ослепила его. Он вскочил и, не помня себя, наотмашь ударил Майка по лицу. Голова Майка дернулась в сторону, на скуле мгновенно начал проступать багряный след.

– Замолчи! – прошипел Уилл. Его дыхание стало тяжелым и неровным. – Ты ничего не знаешь! Ты ничего не чувствуешь!

Прежде чем Майк успел прийти в себя, Уилл снова набросился на него, вжимая в диван и пытаясь снова поцеловать, на этот раз грубо, кусая губы до крови. Майк отбивался, его хорошее телосложение позволяло ему сопротивляться, но Уилл, ведомый безумием, казался вдвое сильнее.

– Уилл, прекрати! – Майк хрипел, пытаясь высвободить руки. – Ты сошел с ума! Я ухожу, я сейчас же ухожу и больше никогда...

– Ты никуда не уйдешь! – Уилл схватил его за воротник рубашки и с силой встряхнул.

В глазах Уилла больше не было того доброго друга, которого Майк знал с детства. Там была пустота, смешанная с болезненным блеском. Он действительно сошел с ума. Грань между любовью и желанием уничтожить стерлась.

Уилл навалился на Майка всем телом, блокируя его движения. Он хотел, чтобы Майк почувствовал всё сразу: и то наслаждение, которое Уилл мечтал ему подарить, и ту боль, которую Майк причинял ему каждый день своим равнодушием.

– Тебе понравится, Майк, – прошептал Уилл ему в самое ухо, а затем резко сомкнул пальцы на его горле.

Майк широко раскрыл глаза, хватая ртом воздух. Его лицо начало бледнеть, а затем наливаться синевой. Уилл другой рукой начал расстегивать ремень на брюках Майка, действуя грубо и бесцеремонно. Каждое движение сопровождалось либо ударом, либо болезненным щипком. Он хотел сломить его, подчинить себе эту ненавистную праведность.

– Пусти... – едва слышно выдавил Майк, его пальцы впились в запястья Уилла, пытаясь оторвать их от своей шеи.

– Нет, – Уилл ударил его по лицу еще раз, разбивая губу. – Ты будешь моим. Если не в жизни, то так.

Насилие и ласка смешались в уродливый тандем. Уилл целовал окровавленное лицо друга, одновременно нанося удары по телу, оставляя синяки на ребрах и животе. Он видел, как Майк начинает рыдать — не от боли, а от осознания того, что его мир рушится, что его предает тот, кому он доверял больше всех.

– Перестань... умоляю... – слезы катились по вискам Майка, исчезая в его кудрях.

Вид плачущего, сломленного Майка вместо жалости вызвал у Уилла новый приступ ярости. Как он смеет плакать? Как он смеет сопротивляться, когда Уилл отдает ему всего себя?

– Ты ненавидишь меня? – закричал Уилл, усиливая хватку на горле. – Ты ненавидишь то, что я делаю?!

Майк лишь судорожно дернулся, его глаза начали закатываться. Его сопротивление становилось всё слабее, мышцы обмякли, но Уилл не мог остановиться. В его голове звучали слова Майка о «мерзости» и «извращении».

– Ты хотел увидеть монстра, Майк? – Уилл прижался своим лбом к его лбу. – Вот он я. Твой лучший друг.

В порыве неконтролируемого гнева Уилл схватил тяжелую стеклянную пепельницу со столика рядом. Он не думал о последствиях. Он видел только лицо человека, который никогда не полюбит его так, как он того заслуживал.

Первый удар пришелся в висок. Майк вскрикнул, но звук быстро захлебнулся. Второй удар — в челюсть. Третий — в лоб. Уилл наносил удары снова и снова, пока лицо Майка не превратилось в кровавое месиво, а его тело не перестало содрогаться в конвульсиях.

Когда Уилл наконец остановился, в подвале воцарилась мертвая тишина. Он тяжело дышал, глядя на то, что осталось от его единственной любви. Майк был мертв. Его темные кудри слиплись от крови, а глаза застыли, глядя в пустоту потолка.

Уилл отбросил окровавленную пепельницу в сторону. Страх не пришел. Пришло странное, извращенное чувство удовлетворения и окончательного обладания. Теперь Майк никуда не уйдет. Теперь он не будет говорить об Оди. Теперь он не сможет сказать ни одного слова ненависти.

– Теперь ты только мой, Майк, – тихо произнес Уилл, проводя окровавленной ладонью по холодеющей щеке трупа.

Он медленно стянул с Майка остатки одежды. Тело друга, еще недавно такое сильное и полное жизни, теперь было лишь безжизненной куклой. Уилл начал целовать холодную кожу, спускаясь ниже, к груди, к животу. Он не чувствовал отвращения. Напротив, осознание того, что это тело больше не принадлежит Майку-гомофобу, а принадлежит только ему, Уиллу, вызывало у него болезненное возбуждение.

Он делал с безжизненным телом всё то, о чем боялся даже мечтать в своих самых потаенных фантазиях. Он кусал мертвую плоть, оставляя багровые следы, шептал слова любви в уши, которые больше не слышали. Это был акт высшего обладания, осквернение того самого идеала, который Майк так яростно защищал при жизни.

Подвал дома Байерсов стал склепом, где любовь окончательно превратилась в безумие, а дружба — в кровавый алтарь. Уилл лежал рядом с трупом Майка, переплетая свои пальцы с его неподвижными пальцами, и улыбался в темноту. Теперь они были вместе навсегда. И никто, даже Оди, не смог бы их разлучить.