Эмисью

Туман над Темзой был таким густым, что казалось, будто мир за пределами палубы корабля перестал существовать. Для Эмили Дикинсон этот туман был не завесой, а чистым листом бумаги, на котором она наконец-то могла написать свою жизнь без оглядки на цензоров из Амхерста.

Она поправила воротник тяжелого шерстяного пальто и почувствовала, как грубая ткань щекочет подбородок. На её лице, чуть выше верхней губы, красовались аккуратно подстриженные накладные усы, которые она приклеила с такой тщательностью, словно это была рифма в её лучшем стихотворении.

– Ты выглядишь так, будто собираешься вызвать на дуэль само солнце, – раздался рядом мягкий, низкий голос.

Эмили обернулась. Рядом с ней стоял молодой человек в элегантном сюртуке и цилиндре. Лицо незнакомца было скрыто тенью полей шляпы, но глаза — эти глубокие, понимающие глаза — могли принадлежать только одному человеку в мире.

– Мистер Гилберт, я полагаю? – Эмили отвесила шутливый поклон, коснувшись пальцами края своей шляпы.

Сьюзен — теперь Сьюзен-в-костюме, Сьюзен-свободная — тихо рассмеялась. Её накладные усы чуть вздрогнули, но держались крепко. В этом мужском обличье она казалась ещё более статной и уверенной, чем в тесных корсетах, которые она оставила на другом берегу океана.

– Именно так, мистер Дикинсон, – ответила Сью, подходя ближе и опираясь на перила. – Как тебе дышится в этом новом воздухе?

– Словно я всю жизнь пыталась дышать через напёрсток, а теперь мне отдали весь океан, – прошептала Эмили. – Сью, посмотри на нас. Никто не смотрит на нас с осуждением. Никто не ждет, что мы пойдем разливать чай или обсуждать фасоны чепцов.

– Здесь мы — просто два джентльмена, ищущих вдохновения в Старом Свете, – Сью осторожно коснулась руки Эмили, скрытой под широким рукавом мужского пальто. – Это безумие, Эмили. Самое прекрасное безумие в моей жизни.

Англия встретила их шумом портовых доков, криками чаек и запахом угля. Для всех окружающих они были братьями или близкими друзьями, путешествующими инкогнито. В Лондоне они сняли небольшую квартиру в районе Блумсбери — место, где странности прощались, если у тебя были хорошие манеры и чистый воротничок.

Первые дни были полны восторженного страха. Они учились ходить иначе: шире шаг, увереннее разворот плеч. Эмили находила упоение в карманах — настоящих, глубоких мужских карманах, куда можно было спрятать блокнот, карандаш и даже складной нож, не заботясь о том, где оставить ридикюль.

– Знаешь, что самое странное? – спросила Эмили однажды вечером, когда они сидели у камина в своей гостиной. Она уже сняла пиджак и осталась в одной жилетке и белой рубашке с закатанными рукавами. – Самое странное — это то, как люди слушают меня. Когда я говорю как «мистер Дикинсон», они не перебивают меня, чтобы спросить о рецепте пирога. Они ждут продолжения мысли.

Сьюзен, которая в этот момент раскуривала трубку (она настояла на том, что это необходимый атрибут для завершения образа, хотя табак заставлял её иногда морщиться), кивнула.

– Это власть, Эмили. Власть быть невидимой и одновременно значимой. Но мне не хватает твоих платьев только в одном случае.

– В каком? – Эмили приподняла бровь, забавляясь тем, как Сью неумело пускает колечко дыма.

– В том, что их было так удобно расшнуровывать, – Сью лукаво улыбнулась, и этот взгляд был настолько «Сьюзен Гилберт», что никакие усы и мужские панталоны не могли скрыть её истинную суть.

Эмили встала и подошла к ней. В тусклом свете ламп они выглядели как два героя из приключенческого романа. Эмили провела пальцами по щеке Сью, задевая край накладных усов.

– Тебе не кажется, что мы совершили величайшее преступление против природы? – тихо спросила Эмили.

– Если природа хотела, чтобы мы были заперты в клетках, она не должна была давать нам крылья, – Сью отложила трубку и взяла Эмили за руки. – Мы не мужчины, Эмили. Мы — это мы. Но этот мир понимает только такой язык. Если чтобы быть с тобой, мне нужно носить эти нелепые штаны и называться мужским именем, я буду делать это до конца своих дней.

– Мы могли бы пойти в театр, – предложила Эмили, меняя тему, потому что нежность в сердце становилась слишком острой. – В «Ковент-Гарден». И сесть в партере. Не в ложе, скрытой за занавесками, а прямо там, где кипит жизнь.

– И мы пойдем, – согласилась Сью. – Но сначала... мистер Дикинсон, не желаете ли вы проверить, насколько хорошо держится ваш клей? Кажется, левый край ваших усов немного отклеился от моего поцелуя.

Они смеялись — искренне и громко, так, как никогда не смеялись в чопорном Амхерсте. Там, за океаном, остались Эдвард Дикинсон с его строгими правилами, Остин с его вечными претензиями и Лавиния с её кошками. Там осталась версия Эмили, которая должна была быть «маленькой» и «тихой».

Здесь, в туманном Лондоне, Эмили писала стихи на салфетках в пабах, заказывала эль и спорила с незнакомцами о поэзии Китса. Она чувствовала, как её дух расширяется, заполняя пространство, которое раньше было для неё закрыто.

Однажды, гуляя по Гайд-парку, они встретили пожилого джентльмена, который принял их за студентов Оксфорда.

– Молодые люди, – обратился он к ним, – вы так увлеченно спорите о метафорах. Неужели нынешнее поколение ещё заботит что-то, кроме скачек и долгов?

– Сэр, – ответила Эмили, выпрямив спину, – поэзия — это единственные скачки, где ставка — бессмертие, и единственный долг, который мы обязаны выплатить миру.

Старик приподнял шляпу, впечатленный её пылом.

– Прекрасно сказано. Вы напомнили мне одного моего друга в юности. Удачи вам в ваших изысканиях.

Когда он отошел, Сью шепнула Эмили на ухо:

– Ты была великолепна. Но твой голос... он становится слишком высоким, когда ты волнуешься.

– О, я просто был очень страстным молодым человеком, – парировала Эмили, подмигивая.

Вечерами, возвращаясь в свою уютную обитель, они снимали свои «маски». Это был их ритуал: Сью осторожно помогала Эмили отклеить усы, используя теплую воду и масло, а Эмили расстегивала тугие пуговицы жилета Сью. В эти моменты границы между мужским и женским, между правдой и вымыслом стирались окончательно. Оставалась только любовь — чистая, как первый снег в Массачусетсе, но горячая, как угли в лондонском камине.

– Сью, – позвала Эмили, когда они уже лежали в постели, и лунный свет пробивался сквозь тяжелые шторы. – Ты не скучаешь по дому?

Сьюзен помолчала, перебирая пальцами пряди волос Эмили, которые та теперь стригла короче, чтобы они не выбивались из-под цилиндра.

– Я скучаю по свету в саду, – призналась Сью. – Но я не скучаю по той Сьюзен, которой я должна была там быть. Здесь я чувствую, что я — это я, даже если на мне чужое имя. А ты?

– Мой дом — там, где ты, – Эмили прижалась ближе. – И мой дом — в моих словах. Здесь мои слова не кажутся «женскими капризами». Здесь они — манифест.

– Завтра мы пойдем в книжную лавку на Пикадилли, – сонно пробормотала Сью. – Я видела там издание Элизабет Барретт Браунинг.

– Мы купим его, – пообещала Эмили. – И я напишу ей письмо. От имени мистера Э. Дикинсона. Она удивится, узнав, какой у неё есть преданный поклонник среди английских джентльменов.

Они заснули, сплетясь руками, два беглеца, нашедшие свободу в самом сердце империи. Утром они снова наденут свои костюмы, приклеят усы и выйдут в мир, который никогда не узнает их тайны. Но для них самих эта тайна была самой большой правдой на свете.

Эмили знала: Бог, возможно, и видит всё, но сегодня Он явно улыбался, глядя на двух «джентльменов», которые решили, что правила созданы для того, чтобы их переписывать — каллиграфическим почерком и с огромной любовью.

Проснувшись на следующее утро, Эмили первым делом взглянула на Сью. Та еще спала, и без своего цилиндра и строгого воротничка она выглядела удивительно хрупкой. На прикроватной тумбочке лежали их «лица» — две аккуратные полоски волос. Эмили улыбнулась. Она взяла перо и обрывок бумаги, лежавший рядом.

«Чтобы быть мужчиной — достаточно костюма,
Чтобы быть свободной — достаточно тебя.
Мы украли у судьбы этот гром,
И теперь небо принадлежит нам, любя».

Она оставила записку на подушке Сью и подошла к окну. Лондон просыпался. Омнибусы гремели по мостовой, разносчики газет кричали о последних новостях. Эмили Дикинсон, джентльмен по собственному выбору и поэт по велению души, надела свою белую рубашку и приготовилась к новому дню в своей личной утопии.

– Эмили? – послышался сонный голос Сьюзен.

– Да, любовь моя?

– Помоги мне с галстуком. Этот узел «четверка» вчера совершенно не давался мне.

Эмили подошла к кровати, смеясь.

– Конечно. В конце концов, что за джентльмен я буду, если не помогу своему лучшему другу выглядеть безупречно?

Снаружи мир продолжал вращаться, подчиняясь тысячам правил, но в этой маленькой комнате в Блумсбери две женщины создали свой собственный закон. И этот закон гласил: быть собой — значит быть кем угодно, лишь бы сердце билось в такт с правдой.

– Мы никогда не вернемся, правда? – спросила Сью, глядя в зеркало, пока Эмили затягивала узел её галстука.

– Мы уже вернулись, Сью, – ответила Эмили, встречаясь с ней взглядом в отражении. – Мы вернулись к самим себе. А это — самое длинное путешествие, которое только можно совершить.

Они вышли из дома, плечом к плечу, два элегантных молодых человека, растворяясь в лондонской толпе. И если кто-то замечал, что их шаги слишком легки, а взгляды, которые они бросали друг на друга, слишком нежны для обычных друзей — что ж, Лондон видел и не такое. Но он никогда не видел поэзии более живой, чем та, что шагала сейчас по его мостовым в мужских сапогах и с накладными усами.