Пленничек в лагере

Солнечный луч нагло пробивался сквозь щель в занавесках, вырисовывая на стене пустой лагерной комнаты длинную золотистую полосу. Кирилл открыл глаза и не сразу понял, почему потолок кажется таким далеким, а спина ощущает непривычную мягкость. Он попытался потянуться, но тело отозвалось резким ограничением.

Мальчик дернулся, и кожаные ремни, плотно облегающие его щиколотки, запястья, талию и даже шею, глухо натянулись. Он лежал на массажном столе, совершенно беспомощный, без футболки и босой. Его бледная кожа контрастировала с темной обивкой стола, а выставленные напоказ стопы казались сейчас самыми уязвимыми частями тела.

– Очнулся, соня? – раздался до боли знакомый, ироничный голос.

Катя вышла из тени угла, где она до этого момента тихо сидела в кресле. Она выглядела безупречно: стройная, в легком сарафане, с легкой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. В руках она вертела тонкое павлинье перо.

– Катя? Что за шутки? Развяжи меня сейчас же! – Кирилл попытался придать голосу твердости, но сорвался на испуганный фальцет.

– Шутки, Кирилл, закончились сегодня утром у умывальников, – она подошла ближе, и ее шаги по деревянному полу звучали для мальчика как удары колокола. – Когда кто-то очень «случайно» вылил на меня ведро ледяной воды. Посмотри на меня, я до сих пор чувствую этот холод.

– Это был не я! Я просто мимо проходил! – закричал он, отчаянно дергая ногами. Ремни на щиколотках лишь плотнее впились в кожу.

Катя остановилась у изножья стола. Она медленно обвела взглядом его стопы – длинные, с тонкими пальцами, совершенно беззащитные. На приставном столике в ряд стояли пять флаконов с массажным маслом, а рядом лежали щетки с разной степенью жесткости, расчески и целая охапка перьев.

– Отрицание – это первая стадия, – прошептала вожатая, склонившись над его ногами. – У нас впереди восемь часов, Кирилл. Я буду отмечать каждые тридцать минут. Если признаешься раньше – возможно, я сделаю перерыв на чай. Но пока...

Она взяла первый флакон, и звук откупориваемой крышки показался Кириллу громом.

– Нет, Катя, пожалуйста! Только не это! Ты же знаешь, я... я не вынесу! – он забился на столе, как пойманная рыба.

– Знаю, – Катя капнула холодное масло на свои ладони и начала медленно их растирать. – Ты у нас самый чувствительный мальчик в отряде. И самый задиристый. Пора платить по счетам.

Она резко обхватила его правую стопу. Кирилл вскрикнул и попытался поджать ногу, но ремень надежно фиксировал щиколотку.

– Начали. Время – десять утра, – сухо констатировала она.

Ее пальцы, смазанные маслом, начали медленно, с легким нажимом скользить по своду стопы. Кирилл тут же зашелся в первом приступе хохота, который больше походил на всхлип.

– Ха-ха-ха! Катя! Перестань! А-а-а-ха-ха! Щекотно! Очень щекотно!

– Это только разогрев, глупыш, – она начала быстро перебирать пальцами по его подушечкам, вонзаясь ноготками в нежную кожу между пальцами ног.

– А-а-а-а! Пожалуйста! Я не могу! – Кирилл выгибался дугой, его лицо мгновенно покраснело, а на глазах выступили слезы. – Убери руки! Хватит!

– Ты признаешься? – Катя на секунду остановилась, но лишь для того, чтобы взять жесткую щетку для волос.

– Мне не в чем признаваться! – выкрикнул он сквозь слезы и тяжелое дыхание.

– Какая жалость, – вздохнула она и с силой провела щетиной по самому центру его левой пятки.

Кирилл буквально взлетел бы в воздух, если бы не ремни. Его крик заполнил пустой домик. Он рыдал и смеялся одновременно, захлебываясь от ощущений. Катя действовала методично: она то нежно водила пером по чувствительным местам под пальцами, то начинала яростно «пилить» ребрами ладоней его своды.

– Тридцать минут прошло, – объявила она, бросив взгляд на настенные часы. – Ты очень стойкий. Или очень глупый.

Она переместилась выше. Теперь ее целью стали его бока и подмышки. Кирилл, уже измотанный первым получасом, с ужасом наблюдал, как она приближается.

– Катенька, милая, прости меня! – взмолился он, когда ее пальцы начали порхать над его ребрами.

– О, «милая»? – она иронично приподняла бровь. – Значит, признаешь, что это был ты?

– Нет! Я просто... а-а-а-а! – он сорвался на визг, когда ее пальцы вонзились прямо в его подмышки.

Катя не знала жалости. Она щекотала его быстро, интенсивно, находя самые «электрические» точки. Кирилл бился в путах, его стройное тело дрожало от каждого прикосновения. Он умолял, плакал, клялся всеми богами, но вожатая лишь иронично улыбалась, иногда переходя на шепот:

– Слышишь, как бьется твое сердце? Оно говорит мне, что ты лжешь. Давай, Кирилл, скажи это: «Катя, я облил тебя водой». И, может быть, я дам тебе попить.

– Никогда! – прохрипел он, хотя его голос уже сорвался.

– Ну, как хочешь. У нас еще семь часов и пятнадцать минут.

Она вернулась к его стопам. На этот раз она использовала масло более обильно, делая каждое движение скользким и невыносимо раздражающим. Она щекотала его пятки, медленно обводя их кругами, затем резко переходила к чувствительной ложбинке между большим и вторым пальцем.

– Прошел час, – Катя вытерла руки салфеткой и сделала глоток воды из своей бутылки, намеренно громко сглатывая. – Пить хочешь?

Кирилл лишь кивнул, тяжело дыша. Его грудная клетка судорожно вздымалась.

– Признание в обмен на глоток, – предложила она, склонившись над его лицом.

– Ты... ты чудовище, – прошептал он, глядя на нее полными слез глазами.

– Я – твоя вожатая, которая очень не любит ходить в мокрой одежде, – она коснулась кончиком пера его носа, а затем резко провела им по его колену.

Кирилл снова дернулся, издав измученный смешок.

Второй и третий часы превратились для него в бесконечный калейдоскоп пытки. Катя чередовала инструменты. Щетка казалась ему раскаленным железом, перо – электрическим разрядом, а ее собственные пальцы – самым изощренным оружием. Она находила складочки на его животе, мучила его под коленями, возвращалась к стопам, которые к концу третьего часа стали ярко-розовыми.

– Три с половиной часа, – Катя сделала пометку в блокноте. – Ты бьешь рекорды, Кирилл. Даже вожатые из второго отряда столько не выдерживали, когда мы играли в «правду или действие».

– Пожалуйста... – Кирилл уже не кричал, у него не осталось сил. Он лишь тихо всхлипывал, вздрагивая от каждого касания. – Прекрати... я больше не могу...

– Признайся, – ее голос звучал мягко, почти ласково, что пугало еще сильнее. – Просто скажи это.

– Это... это был я, – наконец выдавил он, закрывая глаза. – Я облил тебя. Специально.

Катя остановилась. Тишина в комнате стала оглушительной. Она медленно положила щетку на стол.

– Вот видишь, как это было просто? – она погладила его по влажному от пота лбу.

Кирилл облегченно выдохнул, надеясь, что кошмар закончился.

– Но, – Катя вдруг снова взяла флакон с маслом, – ты заставил меня ждать три с половиной часа. А я запланировала программу на восемь. И я очень не люблю, когда мои планы срываются.

Глаза Кирилла расширились от ужаса.

– Но я же признался! Ты обещала!

– Я обещала подумать о перерыве, – она иронично улыбнулась. – Перерыв окончен. Пять минут прошло. Теперь мы будем закреплять урок честности.

Она снова схватила его за стопы, на этот раз гораздо крепче.

– Нет! Нет! А-а-а-а-ха-ха! Катя, пощади! Я же сказал правду! – он снова забился на столе, но вожатая лишь прибавила темп.

– Теперь я хочу услышать искренние извинения, Кирилл. И пока они не будут звучать достаточно убедительно, мы продолжим. У нас впереди еще четыре с лишним часа.

Она начала щекотать его стопы одновременно двумя щетками, двигаясь от пяток к пальцам и обратно. Кирилл зашелся в истерическом хохоте, его тело выгибалось, ремни на запястьях натянулись до предела. Он чувствовал каждое прикосновение каждой щетинки, и это было невыносимо.

– Прости-и-и-и! – визжал он. – Прости меня, Катя! Я больше никогда не буду! Ха-ха-ха! Умоляю!

– Не верю, – шептала она ему на ухо, переходя к его бокам. – Слишком мало чувств в голосе. Попробуй еще раз.

Шестой час застал Кирилла в состоянии полной прострации. Он уже не мог сопротивляться, его мышцы горели, а смех стал механическим, похожим на икоту. Катя, казалось, совсем не устала. Она методично обрабатывала каждый сантиметр его тела, возвращаясь к самым чувствительным местам, как только он начинал немного успокаиваться.

– Семь часов, – объявила она, вытирая пот со своего лба. – Остался последний рывок.

Она достала из кармана маленькую мягкую кисточку для макияжа.

– Это мое любимое, – она лукаво посмотрела на него. – Самая нежная щекотка для самых нежных мест.

Она начала водить кисточкой по своду его стопы, едва касаясь кожи. Для измученного Кирилла это было хуже, чем грубая щетка. Ощущение было настолько тонким и невыносимым, что он начал рыдать в голос, захлебываясь в судорожном смехе.

– Хватит... Катя... я сдохну... ха-ха-ха... пожалуйста... – он мотал головой из стороны в сторону.

– Не преувеличивай, от щекотки еще никто не умирал, – она перешла ко второй ноге. – Хотя ты близок к рекорду по количеству пролитых слез.

Когда настенные часы наконец пробили шесть вечера, в комнате воцарилась тишина. Катя медленно отложила кисточку и начала расстегивать ремни.

Кирилл не шевелился. Он лежал, раскинув руки, его кожа была красной, а глаза – опухшими. Когда последний ремень на шее был расстегнут, он даже не попытался встать.

– Восемь часов, – Катя наклонилась и поцеловала его в мокрую от слез щеку. – Ты был очень хорошим мальчиком, Кирилл. Надеюсь, завтра у умывальников ты будешь вести себя приличнее.

Она собрала свои принадлежности в сумку и направилась к выходу. У самой двери она обернулась.

– Кстати, масло очень полезно для кожи. Завтра будешь сиять на линейке.

Дверь за ней закрылась с легким щелчком. Кирилл остался лежать на столе, чувствуя, как каждая клеточка его тела до сих пор вибрирует от фантомной щекотки. Он знал одно: завтра он не то что ведро воды не возьмет в руки, он даже к крану побоится подойти, если рядом будет Катя.

Но где-то в глубине души, сквозь остатки истерики, он понимал, что эти восемь часов были самым ярким и странным событием во всей его жизни. Хотя признаться в этом он не решился бы даже под страхом еще восьми часов пытки.