Матушка земля

Вечерняя Москва встретила их россыпью огней и прохладным дыханием уходящего лета. Красная площадь, величественная и огромная, гудела тысячами голосов, смешивая языки и судьбы в едином густом потоке. Джозеф Морган, Даниэль Гиллис, Клэр Холт, Фиби Тонкин и Натаниэль Бузолик, вырвавшись на несколько дней из привычного круговорота съемок и конвенций, чувствовали себя обычными туристами, затерянными в сердце незнакомой, но манящей страны.

– Вы только посмотрите на это! – с восторгом выдохнул Нейт, вращаясь на месте и пытаясь объять необъятное своим телефоном. – Собор Василия Блаженного вживую еще более сумасшедший, чем на картинках. Похож на пряничный домик, который съел радугу.

– Сказал человек, который носит рубашки в ананасах, – усмехнулась Клэр, поправляя легкий шарф на шее. – Но да, красиво. Монументально.

– Чувствуется история, – задумчиво произнес Дэниел, глядя на кремлевские стены. Его взгляд, как всегда проницательный, казалось, пытался прочесть вековые тайны, запечатанные в красном кирпиче. – Тысяча лет взлетов и падений. Напоминает одну семейку, не находите?

Джозеф улыбнулся краешком губ.

– Только наши падения были куда более драматичными и сопровождались большим количеством сломанной мебели.

Фиби рассмеялась, приобняв Клэр за плечи.

– И меньшим количеством куполов. Хотя, если бы Клаус решил построить себе дворец, он был бы примерно таким же. Кричащим и вызывающим.

Их веселую перепалку прервал нарастающий гул со стороны Лобного места. Там, наспех смонтированная, но уже сияющая прожекторами сцена оживала. Люди, до этого бесцельно бродившие по брусчатке, стали стягиваться в плотное кольцо.

– О, кажется, мы попали на бесплатный концерт, – оживился Нейт. – Что играют? Надеюсь, не балалайка-дэнс-метал?

– Почему бы и нет? – пожал плечами Джозеф. – Когда еще такое увидишь? Пойдемте ближе.

Они протиснулись сквозь толпу, оказавшись на достаточном расстоянии, чтобы хорошо видеть сцену. Ведущий что-то быстро говорил по-русски, но его слова утонули в приветственных криках, когда на подмостки вышла девушка.

И в этот момент легкая туристическая болтовня замерла у них на устах.

Она была словно видение из другой эпохи. Длинное платье в народном стиле, расшитое сложными узорами, свободно струилось по фигуре, но не могло скрыть врожденной грации. А волосы… густые, темно-русые, они водопадом ниспадали почти до пояса, распущенные, дикие и абсолютно живые. В них хотелось запустить пальцы, как в гриву необъезженного скакуна. Но поражали даже не волосы и не наряд. Поражало лицо.

Высокие скулы, упрямый изгиб губ, а главное – глаза. В них горел огонь – древний, насмешливый и невероятно властный. Она окинула толпу взглядом, и на секунду пятерым актерам показалось, что этот взгляд направлен прямо на них, что он видит их насквозь.

– Ребята… – тихо начала Фиби. – Мне одной кажется, или…

– Нет, – так же тихо ответил Дэниел, не отрывая взгляда от сцены. – Тебе не кажется.

Над площадью полилась музыка – протяжная, красивая, с отчетливыми фольклорными мотивами. И девушка запела. Голос ее, чистый и сильный, летел над брусчаткой, проникая, казалось, под самую кожу.

– Полевых цветов веночек, в утренней росе цветок…

Она пела о земле, о березах, о соловьиных трелях. Слова были простыми, но в ее исполнении они обретали какую-то первозданную мощь. Она не просто пела песню, она говорила от лица самой этой земли.

– Матушка земля, белая берёзонька… Для меня святая русь, для других занозонька…

При этих словах Джозеф вздрогнул. «Для других занозонька». Сколько раз он, в образе Клауса, произносил подобные фразы? «Мы – проклятье для тех, кто стоит на нашем пути». Что-то до боли знакомое сквозило в этой гордой, почти вызывающей строчке. Он посмотрел на Дэниела и увидел в его глазах то же самое узнавание.

– Это… странно, – прошептала Клэр, обхватив себя руками. – Она поет о любви к родине, но я слышу в этом… клятву верности семье. Своей стае.

Нейт, обычно сыплющий шутками, молчал, напряженно вглядываясь в лицо певицы. Он достал телефон и начал что-то быстро искать, но связь в толпе была почти нулевой.

– Кто она? – спросил он в пустоту.

Ведущий объявил ее имя – Татьяна Куртукова. Но это имя ничего им не говорило. Она была для них просто девушкой на сцене, которая почему-то заставляла их сердца биться в странном, тревожном ритме.

Следующая песня была более задорной, игривой.

– Раскудрявый, синеглазый, ходит, бродит под окном…

Клэр невольно улыбнулась.

– Ну вот, хоть что-то понятное. Песня о парне. Это в духе Ребекки. Вечно она влюблялась в кого-то с «синими глазами».

– Одного, одного попрошу я у яго, чёб меня одну любил, и всё – и больше никого! – с отчаянной страстью и одновременно с лукавством пела Татьяна, и в этом требовании «любить одну ее и больше никого» снова слышалось что-то собственническое, почти хищное. Что-то от Майклсонов.

Они переглядывались, уже не пытаясь скрыть своего изумления. Это было похоже на наваждение. Совпадение? Коллективная галлюцинация, вызванная усталостью и экзотической атмосферой?

Но потом зазвучала третья песня, и все сомнения развеялись, как дым.

Музыка стала жестче, в ней появился звон колоколов и суровая решимость.

– Звоном колокольным бьёт мороз по коже, соловей промолвит вольный – дома нет дороже…

А потом прозвучали строки, которые заставили всех пятерых замереть.

– Мы ко всем с добром, но кто к нам с мечом, тех обратно на щите унесут!

Джозеф резко выдохнул. Он посмотрел на Дэниела. Взгляд «Элайджи» был прикован к сцене, но в нем читалось абсолютное, кристально чистое понимание. Это был их девиз. Негласный кодекс семьи Майклсон, высеченный в их сердцах кровью и потерями. «Мы приходим с миром, но если вы объявите нам войну, мы сотрем вас с лица земли». Эти слова, спетые на русском языке под аккомпанемент народных инструментов, звучали как древнее заклинание, как эхо, долетевшее до них через тысячу лет.

– Не может быть, – пробормотал Нейт, убирая бесполезный телефон. – Это просто не может быть.

– Но это так, – голос Джозефа был глухим. – Вы видите это? В ее глазах, когда она поет эти строки? Это взгляд волка. Это мой взгляд.

Фиби вцепилась в его руку.

– Джо…

– Я не сумасшедший. Смотрите!

И они смотрели. Они видели, как меняется ее лицо. Из милой девушки, поющей о цветочках, она превращалась в воительницу. В ее осанке появилась сталь, в голосе – металл. Она была воплощением несгибаемой воли.

Концерт шел дальше, превращаясь для них в череду откровений. Каждая песня, каждая строчка добавляла новый штрих к невероятной картине.

– А я зажигаю сцену, не выдерживают стены, танцую без остановки, это мои русские гены! – пела она в песне «Краса», и Клэр рассмеялась нервным, срывающимся смехом.

– Русские гены? О, милая, если бы ты только знала, какие еще гены там намешаны…

– Ай да русская краса, ай до пояса коса, голос – чистая река, а душа так широка!

– Широка, как Миссисипи, и так же темна и глубока, – прокомментировал Дэниел с кривой усмешкой. Он был очарован и напуган одновременно. Эта девушка была живым парадоксом – в ней сочетались свет и тьма, нежность и ярость. Совсем как в них.

Потом была «Русская мода». Дерзкая, современная, но все с тем же внутренним стержнем.

– Бегу по щебёнке, знаю то, что я дрянная девчонка… Они хотят, чтоб все закончилось плохо, но моя музыка – новая Русская мода!

– «Дрянная девчонка», – повторил Нейт, качая головой. – Кол бы влюбился. Он обожал таких. Тех, кто плюет на правила и создает свои.

– Она не просто поет, – заметила Фиби. – Она рассказывает свою историю. Историю выживания. Историю силы.

Они уже не сомневались. Детали складывались в единое целое. Черты лица, проскальзывающие в мимике – вот промелькнула аристократичная брезгливость Элайджи, вот сверкнула искорка безумия Кола, вот проступила несгибаемая гордость Клауса, а в упрямо сжатых губах читалась решимость Ребекки. Она была мозаикой, собранной из осколков их рода. Потомок. Настоящий, живой потомок семьи Майклсон.

Как? Когда? Может, кто-то из братьев или сестер оставил тайное дитя в Старом Свете, и эта ветвь, скрытая и забытая, дожила до наших дней, перебравшись в бескрайние русские земли? Это казалось безумием, сюжетом для нового сезона их собственного сериала. Но доказательство стояло прямо перед ними на сцене и пело о двух берегах одной реки.

– Широка та река, у неё два берега, под студеною водой где-то прячется любовь…

– Два мира, – прошептал Джозеф. – Мир людей и мир… нас. И она где-то посередине.

Песня «Русская дорога» стала для них почти гимном.

– Неделимы с верой, неделимы с Богом, мы идём своей русскою дорогой. Пусть не идеальна, но дала так много…

– Своей дорогой, – повторил Дэниел. – Always and Forever. Всегда и навечно. Просто на другом языке.

Они слушали, как завороженные. «Наливное яблочко» с его историей о запретном плоде, о любви, что подобна яду, напомнило им о десятках проклятых романов, через которые прошли их персонажи. Лирическая, полная светлой грусти песня «Боже, какой пустяк» прозвучала как исповедь кого-то, кто устал от вечной борьбы и просто хочет увидеть чистое небо над головой.

– Я вижу небо – в нём тишина, я поднимаюсь к небу, еле дыша, и вдруг понимаю – это моя душа…

В этот момент в глазах Татьяны на сцене блеснули слезы. Настоящие, не сценические. И эта минутная слабость, эта уязвимость сделала ее еще более реальной, еще более похожей на них – бессмертных и могущественных, но в глубине души отчаянно ищущих покоя.

Концерт близился к концу. Толпа ревела от восторга, люди подпевали, танцевали. А пятеро актеров стояли, словно в стеклянном коконе, оглушенные своим открытием.

Зазвучали последние песни. «Ромашка-Василёк», «Алёшенька» – веселые, народные, казалось бы, простые. Но даже в них они теперь слышали отголоски своей саги. Рассказы о любви к сильному воину, о верности, о выборе, который делается раз и навсегда.

Когда отзвучал последний аккорд, площадь взорвалась овациями. Татьяна поклонилась – грациозно, с достоинством королевы, принимающей дань уважения от своих подданных. Она улыбнулась, но улыбка не до конца коснулась ее глаз. В них по-прежнему таилась вековая мудрость и усталость.

Она еще раз окинула взглядом толпу, и снова их глаза встретились на долю секунды. Узнала ли она их? Конечно, нет. Откуда ей знать об актерах из далекой Америки, которые когда-то играли ее предков? Но в ее взгляде было что-то большее, чем просто взгляд на зрителей. Было в нем любопытство. Словно она почувствовала родственную энергию в толпе, но не смогла определить ее источник.

Затем она развернулась и скрылась за кулисами.

Несколько минут они стояли молча, пока толпа вокруг них не начала понемногу редеть.

– Нам нужно ее найти, – наконец нарушил тишину Нейт. Голос его был непривычно серьезен.

– И что ты ей скажешь? – возразила Клэр. – «Привет, я твой пра-пра-пра-дядюшка Кол, а это мои братья и сестра. Мы, вообще-то, вампиры из сериала, но, кажется, все по-настоящему»? Нас в лучшем случае примут за сумасшедших фанатов.

– Но мы не можем просто так уйти! – воскликнул Джозеф. В нем говорил Клаус, который никогда не отпускал то, что считал своим. – Она – часть семьи. Она… наследие.

– Джо, это не наша семья, – мягко поправила его Фиби. – Это семья Клауса. Элайджи. Ребекки.

Джозеф посмотрел на нее долгим взглядом.

– После всех этих лет… ты все еще видишь разницу?

Фиби не нашлась с ответом.

Они увидели, как из-за сцены выехала тонированная черная машина. Дверь открылась, и в салон скользнула знакомая фигура в длинном платье. Машина плавно тронулась с места и растворилась в потоке московского трафика, увозя с собой их новообретенную и тут же потерянную родственницу. Татьяна Куртукова уехала домой к… своей тайне, своей силе и своей русской дороге.

Пятеро актеров остались одни посреди остывающей Красной площади. Огни ГУМа отражались в их глазах, смешиваясь с растерянностью, восторгом и щемящим чувством чего-то невозможного, ставшего явью.

– Так что теперь? – спросил Дэниел, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно.

Джозеф Морган смотрел вслед уехавшей машине. На его губах играла странная, хищная и одновременно задумчивая улыбка. Улыбка Клауса Майклсона, который только что обнаружил новую, самую интригующую главу в истории своей семьи.

– Теперь, – произнес он медленно, с расстановкой. – Все становится гораздо интереснее.