Наслаждение скрипачки

Зимние сумерки в поселке всегда казались Антону чем-то зловещим, но в последнее время страх перед лесом вытеснило иное, куда более жгучее и липкое чувство. Он сидел в своей комнате, уставившись в учебник по истории, но буквы расплывались перед глазами. Под столом, в тени тяжелой столешницы, происходило то, что заставляло его сердце биться в горле.

Полина, идеальная Полина с ее тонкими пальцами скрипачки и невинным взглядом, сейчас стояла на коленях. Антон чувствовал жар ее рта, чувствовал, как она заглатывает его до самого основания, не боясь задохнуться, наслаждаясь каждым движением. Она делала это с каким-то пугающим упоением, словно это было важнее ее музыки, важнее всего на свете.

– Полина, тише... мама внизу, – прошептал он, вцепившись пальцами в край стола.

Она не ответила, лишь бросила на него быстрый взгляд из-под ресниц — взгляд, полный первобытного торжества. Когда она закончила и поднялась, вытирая губы тыльной стороной ладони, в ее глазах не было и тени стыда. Напротив, она выглядела одухотворенной.

– Знаешь, Тош, – прошептала она, наклонившись к самому его уху, – я сегодня не буду чистить зубы. Хочу чувствовать тебя до самого утра. Хочу, чтобы этот запах остался со мной.

Антон сглотнул. Он видел, как она изменилась. Прежняя мечта о Москве, о консерватории, о ярких огнях большой сцены померкла. Теперь ее сценой были грязные гаражи, школьные раздевалки и его собственная спальня.

Четверг в школе стал для мужской половины класса настоящим испытанием. На уроках физкультуры, когда класс занимался гимнастикой, Полина словно забывала о приличиях. Пока Семен Бабурин — мощный, пахнущий тяжелым потом и силой альфа — и Бяша, чья звериная натура проглядывала сквозь вечную ухмылку, наблюдали за ней, она выгибалась на матах с вызывающей грацией.

Она тянулась так, что короткая спортивная форма не скрывала практически ничего. Полина знала, что на нее смотрят. Она видела, как раздуваются ноздри Семена, как хищно прищуривается Бяша. Рома Пятифанов, обычно такой дерзкий и резкий, в эти моменты затихал, его взгляд становился тяжелым и мутным. Несмотря на свою статусную роль в их компании, рядом с такими мастодонтами, как Бабурин, в Роме просыпалось что-то податливое, что-то, что Полина умело использовала.

Пятницы стали ритуалом. Родители Полины часто уезжали, оставляя ее одну в большом, скрипучем доме.

– Заходите, мальчики, – улыбалась она, впуская Рому, Бяшу и Семена.

Они пили чай, смеялись, обсуждали школьные новости, но воздух в комнате был наэлектризован до предела. А потом начиналась ночь. Ночь, в которой не было места нежности. Семен и Бяша брали ее грубо, по-хозяйски, утверждая свое право альф, а Рома, подстегиваемый их примером и ее стонами, входил в нее с какой-то отчаянной жаждой. Полина принимала их всех. Она металась между ними, подставляясь под их удары, заполняясь ими до краев, шепча их имена вперемешку с грязными ругательствами.

Суббота была днем Антона. Но это не была суббота влюбленных. Полина приходила к нему, принося с собой видеокассеты.

– Посмотри, Тоша, – говорила она, вставляя кассету в видеомагнитофон. – Посмотри, как они со мной вчера... Тебе ведь нравится?

И Антон смотрел. Он смотрел на зернистое изображение, где его Полина, его хрупкая скрипачка, была лишь плотью, которую делили между собой Пятифанов и остальные. Он чувствовал тошноту, смешанную с диким, постыдным возбуждением. Он стал куколдом, сторонним наблюдателем собственного крушения, и Полина наслаждалась его падением не меньше, чем своим.

– Смотри, как Семен меня держит, – шептала она, прижимаясь к Антону. – У него такие огромные руки... А Рома... он так старался.

Воскресенье венчало эту неделю безумия. Местом действия был старый гараж на окраине леса. Там, среди запаха бензина и старого железа, они играли в карты.

– Опять проиграла, – Полина со смехом бросила карты на пыльный ящик.

– Ты специально, Полинка, – хохотнул Бяша, оголяя зубы. – Знаешь же, какой будет штраф, на.

– Знаю, – выдохнула она, уже расстегивая пуговицы на блузке. – Я только этого и хочу.

Она ложилась прямо на холодный капот старой машины или на расстеленные фуфайки. Желание всегда было одним и тем же. Весь день, до самой темноты, они использовали ее тело. Семен, Бяша, Рома — они сменяли друг друга, не давая ей перевести дыхание.

Полина закрывала глаза, чувствуя, как внутри нее пульсирует жизнь этих парней. В эти моменты она окончательно забывала о Москве. Зачем ей блеск софитов, когда здесь, в холодном гараже, она чувствовала себя по-настоящему живой? Быть между их ногами, чувствовать их вес, их запах, их силу — это стало ее новой консерваторией, ее единственной симфонией.

– Ты наша, слышишь? – рычал Семен, вбиваясь в нее до самых яиц.

– Ваша... – стонала она, выгибаясь дугой. – Всегда ваша.

Рома стоял рядом, тяжело дыша, ожидая своей очереди, и в его глазах Полина видела отражение собственного безумия. Они все были повязаны этой грязной, пахнущей потом и снегом тайной, из которой уже не было выхода. И Полина знала: наступит понедельник, и она снова будет сидеть под столом у Антона, начиная этот круг заново.