Госпожа века

Стамбул встретил своего нового повелителя колокольным звоном сердец и трепетом подданных. Сулейман, десятый падишах Османской империи, взошел на престол, неся с собой зарю новой эпохи. Но в стенах Топкапы, за резными дверями гарема, начиналась иная война — тихая, пахнущая благовониями и кровью.

Махидевран-султан стояла у окна своих покоев, наблюдая за тем, как солнце золотит купола мечетей. Она была Розой Гюльбахар, женщиной, чья красота считалась неоспоримой, а положение — незыблемым. Рядом с ней, вцепившись в ее шелковую юбку, стоял маленький Мустафа — плод их любви с Сулейманом, залог ее власти.

– Госпожа, всё готово к празднику, – тихо произнесла Гюльшах, склонив голову. – Повелитель ожидает.

Махидевран медленно повернулась. В ее глазах не было суеты, лишь холодный расчет. Она знала, что восхождение на престол меняет мужчину. Сулейман больше не был санджак-беем Манисы; он стал тенью Аллаха на земле. А значит, охотниц на его сердце станет в десятки раз больше.

– Гюльшах, проследи, чтобы Мустафа был одет в лучший кафтан, – голос Махидевран звучал ровно. – Мы должны напомнить всем, и прежде всего государю, кто является матерью его наследника. В этом дворце много дверей, но лишь одна ведет к трону.

Праздник в честь восшествия султана на престол гремел на весь гарем. Музыка флейт и звон литавр смешивались с девичьим смехом. Девушки, отобранные для танца, извивались подобно змеям, надеясь поймать на себе взгляд повелителя.

Сулейман сидел на возвышении, его лицо казалось высеченным из мрамора. Рядом с ним, по правую руку, сидела Валиде Хафса-султан, по левую — Махидевран.

Внезапно стройный ряд танцовщиц нарушился. Одна из рабынь, рыжеволосая и дерзкая, с глазами цвета штормового моря, вырвалась вперед. Она не просто танцевала — она бросала вызов. Ее смех, громкий и неуместный, заставил музыку на мгновение смолкнуть.

– Султан Сулейман! – выкрикнула она, падая в притворном обмороке прямо к его ногам.

Махидевран почувствовала, как внутри нее натянулась струна. Она видела, как брови Сулеймана поползли вверх, как в его глазах вспыхнул интерес — не к женщине, но к диковине, к бунту, который она воплощала.

– Кто эта хатун? – небрежно спросила Махидевран, едва шевельнув губами, обращаясь к Сюмбюлю-аге.

– Александра, госпожа... Русская рабыня, – прошептал евнух, вытирая пот со лба платком. – Совсем дикая, простите ее невежество.

Но Сулейман уже протягивал руку. Он поднял девушку, и та, вопреки всем правилам, посмотрела ему прямо в глаза.

– Ты приносишь радость, – произнес султан так, что слышали лишь ближайшие. – Отныне твое имя — Хюррем. Смеющаяся.

Махидевран не отвела взгляда. Она не вскрикнула, не изменилась в лице. Лишь ее пальцы чуть крепче сжали руку Мустафы. Она видела, как Хюррем, уходя, обернулась и бросила на нее торжествующий взгляд. Глупая девчонка. Она думала, что завоевала мир, получив фиолетовый платок. Она не понимала, что в этом дворце платок может стать удавкой.

Вечером того же дня в покоях Махидевран царил полумрак. Гюльшах вбежала, задыхаясь от возмущения.

– Госпожа! Эту русскую ведут на хальвет! Повелитель потребовал именно ее! Весь гарем шепчется, Валиде-султан в гневе, но падишах непреклонен.

Махидевран медленно отпила из кубка щербет.

– Пусть идет, – спокойно ответила она.

– Но как же так? – Гюльшах всплеснула руками. – Она же заберет его сердце! Она ведьма, я видела, как она смотрела на него!

– Гюльшах, ты прожила в гареме столько лет и так ничему не научилась, – Махидевран поставила кубок на столик. – Мужчина — это крепость. Если ты будешь биться головой о ворота, ты только разобьешь лоб. Хюррем — это буря. Громкая, яркая, но быстротечная. Сулейман устанет от ее криков так же быстро, как увлекся ими. Нам не нужно воевать с ней открыто.

– Что же вы задумали?

– Хюррем думает, что ее сила в дерзости. Я же сделаю так, чтобы эта дерзость стала ее проклятием. Позови ко мне повара Ибрагима. И скажи ему, чтобы завтра на завтрак Хюррем подали самые изысканные сладости. От моего имени.

Утро встретило гарем новостями о необычайной щедрости султана. Хюррем вернулась из покоев повелителя, сияя, словно новое солнце. Она громко заявляла, что станет госпожой этого мира, что Сулейман принадлежит только ей.

Когда перед ней поставили поднос с золотистой пахлавой, Хюррем подозрительно прищурилась.

– Это от Махидевран-султан, – поклонился слуга. – В знак приветствия новой фаворитки.

Хюррем рассмеялась, ее голос разнесся по коридору.

– Видите? Она боится меня! Она уже склоняет голову!

Она схватила кусок сладости и с жадностью откусила. Махидевран, наблюдавшая за этой сценой из-за приоткрытой двери коридора, едва заметно улыбнулась.

Через час Хюррем стало плохо. Но это не был яд, который убивает. Это было средство, вызывающее помутнение рассудка и безудержную агрессию. Расчет Махидевран был прост: Хюррем не умела сдерживать эмоции, а лекарство лишь усилило ее истинную натуру.

Когда Сулейман решил навестить свою новую фаворитку, он застал страшную картину. Хюррем металась по комнате, крича проклятия на непонятном языке, разбивая драгоценные вазы и обвиняя Валиде-султан в колдовстве.

– Она ведьма! Все вы ведьмы! – кричала Хюррем, когда султан вошел в покои. – Ты мой! Ты не смеешь смотреть на других!

Она бросилась к Сулейману, вцепившись ногтями в его кафтан, ее лицо было искажено гримасой ярости. Султан, привыкший к почтению и тишине, отшатнулся. В его глазах вспыхнуло недоумение, сменившееся холодным гневом.

– Уведите ее, – ледяным тоном приказал он страже. – Лекарей ко мне. Она не в себе.

В этот момент в дверях появилась Махидевран. Она выглядела безупречно — спокойная, печальная, с Мустафой за руку.

– Сулейман, – тихо произнесла она, подходя ближе. – Что здесь происходит? Я слышала крики... Мустафа испугался.

Султан посмотрел на жену. На ее бледное, благородное лицо, на сына, который смотрел на отца с обожанием и страхом. Контраст был слишком разительным. С одной стороны — безумная рабыня, не знающая границ, с другой — верная спутница, хранительница его покоя.

– Махидевран, уведи сына, – смягчился голос повелителя. – Это не место для наследника.

– Позволь мне помочь ей, Сулейман, – Махидевран коснулась его руки. – Она молода, она не выдержала твоего величия. Гарем — тяжелое испытание для неокрепшей души. Я прослежу, чтобы о ней позаботились.

Сулейман кивнул, тронутый добротой женщины, которую он, казалось, начал забывать за блеском новых глаз.

– Ты истинная госпожа, Махидевран. Твое сердце полно милосердия.

Когда султан вышел, Махидевран подошла к Хюррем, которую стражники удерживали за плечи. Рыжеволосая девушка тяжело дышала, ее глаза постепенно прояснялись, но яд обиды и непонимания уже начал действовать.

– Ты проиграла первый бой, Александра, – прошептала Махидевран ей на ухо, так, чтобы никто не слышал. – Ты думала, что любовь — это огонь. Но огонь в этом дворце сжигает только тех, кто не умеет им управлять. Я — эта крепость. А ты — лишь пыль под моими ногами.

– Я убью тебя! – прохрипела Хюррем, пытаясь вырваться.

– Нет, – Махидевран выпрямилась, поправляя на плечах накидку. – Ты будешь жить. Ты будешь смотреть, как я воспитываю будущего султана. И каждый раз, когда ты будешь пытаться приблизиться к нему, ты будешь вспоминать этот день. В этом дворце ум — это самое острое оружие. А у тебя его нет.

Махидевран вышла из покоев, ведя за руку Мустафу. Она знала, что это лишь начало. Хюррем не сдастся, она будет бороться, она будет кусаться, как раненый зверь. Но Махидевран больше не была той испуганной девушкой из Манисы. Она была матерью наследника, и она была готова превратить райский сад султана в поле битвы, где победителем выйдет только один.

– Мама, почему та женщина так кричала? – спросил Мустафа, когда они шли по золотому коридору.

– Она просто заблудилась в темноте, сынок, – ответила Махидевран, и ее улыбка была холоднее мрамора. – Но не бойся. Мама всегда найдет дорогу к свету. Для тебя. И для нашей семьи.

Она знала: Сулейман вернется к ней сегодня вечером. Не из страсти, но за покоем. А покой — это то, что Хюррем никогда не сможет ему дать. В этом была ее главная ошибка, и в этом была сила Махидевран.

Борьба за сердце султана только начиналась, но первая кровь была пролита не кинжалом, а тонким расчетом и сладким вкусом пахлавы. В Топкапы наступила ночь, полная шепотов и заговоров, и в этой ночи Роза Гюльбахар цвела ярче, чем когда-либо, защищая свои шипы.