Отчим и давидос

В квартире стояла тяжелая, душная тишина, пропитанная запахом перегара и дешевого одеколона. Леша, как обычно, не утруждал себя одеждой. С того самого дня, как он переехал к ним с матерью, его домашний «дресс-код» не менялся: одни лишь тесные боксеры, едва прикрывающие мощные бедра. Мать была на смене, и Давид чувствовал, как воздух в гостиной сгущается, становясь почти осязаемым.

Леша спал на диване, раскинувшись так широко, что места для кого-то еще почти не оставалось. Он «набухался» основательно — повод был какой-то пустяковый, вроде удачной ставки или просто хорошей погоды, но результат был налицо. Его мощная грудь, абсолютно гладкая и лоснящаяся от легкого пота, мерно вздымалась. Давид замер в дверях, не в силах отвести взгляд.

Отчим всегда следил за собой странным, контрастным образом. Его торс был лишен волос, за исключением нескольких жестких волосков вокруг сосков, которые сейчас казались Давиду невероятно притягательными. Подмышки были тщательно выбриты — Давид знал это, потому что не раз находил станки Леши в ванной, забитые светлой щетиной. Но ниже пояса природа брала свое: из-под резинки трусов пробивалась густая, темная растительность, а ноги и вовсе напоминали медвежьи лапы, покрытые плотным слоем жесткого волоса.

– Опять вырубился, – прошептал Давид, делая осторожный шаг в сторону дивана.

Сердце колотилось в горле. Сколько раз он запирался в своей комнате, представляя, как эти сильные руки сжимают его плечи? Сколько раз он прислушивался к звукам из ванной, когда Леша принимал душ? Называть его «отчимом» в мыслях было почти больно, слишком официально. А Леша всегда звал его просто — «Давидос», хлопая по плечу так сильно, что искры летели из глаз.

– Давидос, принеси пивка, – обычно басил он, не отрываясь от телевизора.

Но сейчас Давидос не собирался ничего приносить. Он подошел вплотную. Запах Леши — смесь мужского пота, хмеля и чистого тела — ударил в нос, дурманя похлеще любого алкоголя. Парень медленно, стараясь не дышать, опустился на край дивана. Леша даже не шелохнулся, лишь издал глубокий, утробный вздох.

Решившись, Давид осторожно прилег рядом. Его голова опустилась на широкую, горячую грудь отчима. Кожа Леши была удивительно нежной там, где не было волос, и Давид невольно потерся щекой о его сосок, чувствуя те самые жесткие волоски. Отчим пах жаром.

Давид приподнялся на локте и заглянул в глубокую впадину подмышки Леши. Она была идеально гладкой, влажной от пота. Давид подался вперед и глубоко вдохнул. Этот запах — концентрированный, животный, мускусный — заставил его низ живота сжаться в тугой узел. Он лизнул край подмышки, пробуя на вкус соль и тепло чужого тела.

– М-м-м... – Леша что-то промычал во сне и тяжело перекинул руку, придавливая Давида к себе.

Парень замер, боясь, что тот проснется. Но храп возобновился — тяжелый и ритмичный. Рука Леши, тяжелая и горячая, лежала на спине Давида, и это прикосновение жгло сквозь тонкую ткань футболки.

В голове у Давида все перемешалось. Страх быть пойманным боролся с нарастающим, неконтролируемым желанием. Он посмотрел вниз, на волосатые ноги отчима, которые терлись друг о друга. Между ног у Леши в тесных трусах угадывался внушительный бугор, который сейчас казался Давиду центром вселенной.

– Ты же спишь, – прошептал Давид, почти касаясь губами уха отчима. – Ты ничего не почувствуешь.

Ему захотелось чего-то по-настоящему грязного, чего-то, что перейдет черту окончательно. Он осторожно запустил руку под резинку собственных шорт, не сводя глаз с лица Леши. Но этого было мало. Просто дрочить, глядя на него, он мог и в своей комнате. Здесь, в этой душной комнате, пахнущей перегаром и мужской силой, ему хотелось большего.

Давид сместился ниже, чувствуя, как его колено упирается в густые волосы на бедре Леши. Он протянул руку и коснулся края боксеров отчима. Ткань была влажной. Парень затаил дыхание и медленно потянул край вниз, обнажая густую темную поросль на паху.

– Давидос... – вдруг невнятно пробормотал Леша, не открывая глаз. – Ты чего там... возишься?

Давид застыл, чувствуя, как кровь отливает от лица. Но рука отчима лишь лениво поскребла грудь и соскользнула на диван. Он не проснулся. Он был в глубоком алкогольном забытьи.

– Я просто... подушку поправляю, Леш, – прошептал Давид, хотя знал, что его не слышат.

Эта мимолетная пугающая фраза только подстегнула его. Давид почувствовал, как внутри него закипает какая-то темная, злая радость. Он больше не хотел прятаться. Он хотел присвоить себе этот запах, эту тяжесть, эту небрежную наготу, которую отчим так спокойно демонстрировал каждый день, не подозревая, какой пожар он разжигает в собственном пасынке.

Давид прижался лицом к самому низу живота Леши, там, где начинались жесткие волосы, и закрыл глаза, отдаваясь во власть своих самых запретных фантазий. В этот момент для него не существовало ни матери, ни морали, ни завтрашнего дня — только этот диван, запах пота и тяжелое дыхание мужчины, который называл его «Давидосом».